Теплая земля благоухала наступающей весной. Пахали до вечера.
II
Вечером возвращались домой. Небо было по-прежнему чистое и горизонт ясный. Казалось, скоро подморозит. В деревне, к которой они приближались, из труб прямо в небо подымался голубой дымок. Когда их телеги загремели по камням шоссе, все остальные звуки замерли. Они привезли в деревню запахи распаханной земли, цветущей ржи и будущего хлеба, так как все было уже охвачено весенней надеждой, реявшей над целым краем.
Усталая лошадь Ратая дергала головой, и грива у нее на шее металась, словно языки пастушьего костра. Она шагала медленно, как-то неуверенно ставя копыта в рытвины, полные острого щебня; ноздри у нее были сухие, спокойные. Скорей бы стойло, да полные ясли, да ведро чистой воды, да пахнущее навозом тепло, да охапка соломы под бок!
Ондриш шел вместе с отцом, рядом с телегой.
— Видно, морозец ударит, — промолвил он, окинув взглядом зеленоватое небо над головой.
Он сказал это, только чтобы нарушить молчание. Запрокинув голову, он с наслаждением впивал прозрачный весенний воздух, веявший высоко-высоко над землей.
Отец как будто забыл ответить, — так много прошло времени, прежде чем он произнес:
— Не беда. Теперь мороз еще ничего не побьет. Только бы не сильный.
Но и он, видимо, думал о другом, как Ондриш. Коровенки Маленца тащились за телегой Ратая, словно желая, несмотря на усталость после целого дня пахоты, как-нибудь поспеть за лошадью. Ярмо было тяжелое. Земля твердая. Они поотстали, еле переставляя ноги.
Агата сидела на телеге, глядя вперед на дорогу, туда, где шел Ондриш рядом с отцом. Крепкий, стройный, он шагал уверенно, распрямив плечи и подняв голову. Ондриш… Ондриш… Мысль о нем просто случайно пришла в голову Агате, пока телега стучала и тряслась на своих расшатанных осях. Ондриш… Ондриш… Телега тащилась, а Агата смотрела вперед без всякой определенной мысли, вся растворяясь в свежем воздухе, в котором мириадами неуловимых искр играло уже закатившееся солнце. Справа и слева тянулись рядами дома, радуя глаз своими чистыми стенами, светло-голубыми на желтоватом фундаменте, — одни под лохматой соломенной крышей, другие — крытые красной черепицей, с широкими воротами во двор, ярко освещенный, выжженный солнцем, где летом куры, открыв клюв, сидят на яйцах в скудной тени акации, а осенью вязнут в жидкой грязи. И вдоль шоссе, а также посреди деревни, перед костелом, обступив распятие, чернеют редкие неровные ветви акаций, которых никто не подрежет, не подстрижет. Вот женщины идут к колодцу; другие возвращаются обратно, сгибаясь под тяжестью ушатов и ведер, подчиняя свой шаг определенному ритму. Дети, перепачканные, в пестрых рубашонках, возятся возле колодцев в холодных лужах либо гоняют редкие стайки гусей с неподвижными, словно сонными глазами. А дым из труб вьется прямо вверх, как будто кто-то невидимый воткнул в каждую из них огромную прозрачную жердь.
Вдали, за костелом, забил барабан. Словно стук ссыпаемого в погреб картофеля, посыпалась дробь общинного барабана; она мчалась вприпрыжку, забегала в закоулки между домами по обе стороны дороги и возвращалась к костелу слабым, глухим эхом:
— Доводится до всеобщего сведения…
Люди выходили из ворот, некоторые подбегали поближе. Голоса крестьян, шум и крики детей, мычание коров и телят — все слилось в общий гул. К нему присоединили свой стук телеги Ратая и Маленца.
Когда пахари подъехали к костелу, было уже довольно поздно. Старый Варга в последний раз ударил в барабан, потом засунул палочки себе за пояс и пошел в общинный дом. К счастью, возле своей хаты стоял Кмошко. И не только стоял, а даже пошел навстречу Ратаю и замахал рукой Маленцу, чтобы тот остановился. Голова у него была рыжая, как переспелая рожь. Коротко остриженные волосы стояли на ней стоймя, как ость в колосе. И хотя зима только-только убралась восвояси, хоть солнце еще не успело пригреть как следует землю, у Кмошко лицо, как ни странно, было сплошь покрыто веснушками.
Оно расплылось в улыбке, когда он крикнул Ратаю:
— Постой, сосед, на минутку! И ты, Маленец, тоже!
Ратай придержал лошадь. Но Маленец, пожав плечами и не скрывая своей неприязни к Кмошко, промолвил:
— Э, сосед, времени нет останавливаться-то! Надо прежде с коровами управиться. Но-о-о, но-о-о, старухи, вперед! — И прошелся кнутом по коровьим спинам. Коровы ускорили шаг, а Маленец подумал: «Хорош этот Кмошко… Работа — не его дело, на гумне хоть шаром покати, а язык чесать — на это всегда сколько угодно времени найдет. Только и знает, что выдумывает то одно, то другое, — покоя ему нет. Ей-богу, кабы работал во всю мочь, как другие, так не было бы времени раздумывать. Только «Господи, спаси и помилуй» сказать поспевай, как другие…»