Наконец дверь отворилась. Ержабек вышел заспанный, с опухшими веками. На его квадратных плечах сидела упрямая голова борца; холодный взгляд падал на предметы, словно ноябрьский дождь.
В ответ на почтительное приветствие Бланарика он слегка кивнул головой. Окинув взглядом весь двор, залитый мутным светом раннего утра, спросил с удивлением:
— Вендель еще не запрягал?
— Собирался запрягать, ваша милость. Но я послал его на минутку к силосной яме. Она с одного боку обваливаться начала, так чтоб поправил.
— Пора запрягать, — лениво промолвил Ержабек. — Вернется из города, тогда и поправит… Сильно обвалилась?
— Немного. Я его послал, чтобы не сидел сложа руки.
Бланарик старался говорить как можно подобострастнее. Но как только он повернулся к другой стороне двора — туда, где были навозные кучи, сараи, свиные закуты, картофелехранилища и силосные ямы, — речь его зазвучала, как неистовые удары палкой по жести:
— Вендель! Сюда! Запрягать!
Нависшая над усадьбой тишина исчезла. Возле дальней лужи закричал петух; всполошились и закудахтали куры; в коровнике сильней забряцали цепи; коровы стали переминаться с ноги на ногу и замычали; заржала лошадь. А может, и прежде все это слышалось, только приглушенно, незаметно? Вот из низкой двери в углу двора выбежала батрачка Балентка. Ее выгнал из каморки грохочущий голос Бланарика. Она наклонилась вперед и хотела отозваться: «Вот он, мой Вендель!» А про себя подумала: «Чтоб ты лопнул, галда окаянная!» Но ничего не сказала, потому что тут как раз появился Вендель и направился к конюшне. Только постояла еще мгновение наклонившись, немного растерянная.
Когда Вендель вывел первую лошадь из конюшни, Ержабек спросил управляющего:
— Все вышли на работу? Больных нет?
— Нет. Все работают.
Ержабек стал ждать, лениво опустив веки. Бланарик, явно почувствовав себя в родной стихии, начал докладывать о работе:
— Старый Балент поехал боронить вчерашнюю пахоту. Здоровые глыбы попадаются.
— Значит, трактор глубоко берет? — осведомился Ержабек. — Может, лучше помельче вспахивать?
— Нет. Недаром ведь говорится: глубокая борозда — хлеб высокий. Трактор тут не виноват. Земля еще не просохла как следует — вот кое-где и выворачивается грудами. Бороной в два счета их разрыхлить можно.
Ержабек знал, что на Бланарика можно положиться. Спокойно кивнув, он стал слушать дальше.
— Долинец и Чипкар поехали с телегой к скирдам. — продолжал управляющий. — У нас солома вышла. Как привезут, в поле поедут. Видо в амбаре работает. Сейчас пойду за ним, пора семенной материал готовить.
Он ждал от хозяина благосклонной улыбки и похвалы. Но Ержабеку хотелось поскорей сесть и уехать. Он спросил только:
— Купороса для зерна хватит? Прикупить не надо?
— Хватит, — ответил управляющий. — Сегодня будем с Видо замачивать.
— Значит, все? Как будто…
Тут Ержабек слегка откинул голову и прищурился.
— …как будто людей маловато…
— Трех батраков не хватает; конечно, оно заметно, — поспешно ответил хитрый Бланарик. И, почувствовав, что теперь можно окончить доклад в более или менее непринужденном тоне, прибавил:
— Но трактор — дьявол: пашет без устали. За троих работает.
Тут Ержабеку подали коляску. Вендель наскоро принарядился: на нем был темный камзол, на голове — черная шляпа. Вожжи в руках у него дрожали, как натянутые струны, когда лошади резко наклоняли головы, роя передними копытами землю.
Приоткрыв дверь в коридор, Ержабек крикнул:
— Эмиль!
«Этот никогда не готов вовремя», — подумал он с раздражением.
Немного погодя из дома вышел его сын, похожий на бутон, только что сорванный в саду: такой же румяный и чистенький, будто весь в капельках росы, оставшихся после утреннего умывания. Вскочив вслед за отцом в коляску, он уселся там поудобнее и положил себе на колени набитый книгами портфель.
Лошади помчали их в ясную утреннюю даль.
Сначала дорога шла по чахлой роще. На сухих акациях возле амбаров с зерном шумели нахальные воробьи. Кривые — словно заломленные в отчаянье руки — сучья дубов еще краснели прошлогодней листвой. Среди древесных корней уже просыпались побеги ранней травы. Она пробивалась сквозь густую сеть прошлогодних стеблей. Во всем еще чувствовалось удивленье перед весенней переменой, о которой уже говорит столько признаков, но в наступление которой сразу не вполне веришь.
Когда унылая, будто траурная завеса рощи раздвинулась, они выехали в поле; чистый воздух над ними был напоен сладким дыханием отдохнувшей земли.