— Как рано наступила весна, — сказал Эмиль.
— Да, рано… Но здесь это — дело обычное. Часто бывает. — И, взглянув Эмилю в глаза, отец осторожно, но предупреждающе напомнил: — У тебя выпускные экзамены на носу. Три месяца пройдут — не заметишь. Как у тебя дела?
— В школе? — спросил Эмиль, недовольный оборотом разговора. — Да как всегда. Делаю, что могу.
— Пора за работу приняться.
Коляска повернула с грунтовой дороги на шоссе. Зацокали копыта, ритмично отбивая такт, застучали колеса. Пружины сиденья были мягки и упруги. И утро было такое радостное, приятное, сияющее; солнце освещало широкое пространство земли мелкой пыльцой, слепило глаза крестьянам, спешившим в город на базар, сверкало на начищенной меди конской сбруи. Ну можно ли в такой день думать о выпускных экзаменах, когда и без них весной столько хлопот?
Придорожные акации убегали назад, мостики и плотины знакомыми, привычными вехами разбивали путь на отрезки. Крестьяне кланялись Ержабеку, но он не успевал отвечать: колеса стучали, и коляска, покачиваясь, неслась вперед, не давая возможности оглянуться. Веселые, оживленные гимназисты ехали на велосипедах. За ними вдали залаял автобус.
— Скорее! — крикнул против ветра Петер Звара, нажимая сильней на педали. — А то наглотаемся пыли!
Имро Шимончич тоже прибавил ходу. Скоро они были уже далеко впереди, как раз на равном расстоянии между коляской Ержабека и автобусом.
— Ты знаешь, что в воскресенье в Вене играет «Спарта»?
— Знаю, — ответил Петер. — Рано начинают, правда?
— Ну какое же «рано»! — горячо возразил Имро. — Разгар сезона на носу! Это ведь только мы такие, что даже о программе еще не думали. Ты слышал: в воскресенье будет собрание в клубе? Придешь, конечно?
— А что мне там делать? Выдумывать программу? Не беспокойся… ее давно уже разработал Эмиль. Ты же знаешь, это по его части, и он сделает, как ему нравится. Потом… у меня теперь работы по горло. Приналягу — и выпускные с плеч долой.
— Да ну их, выпускные! — ответил Имро, сделав смешную гримасу.
— Я тоже так в шестом говорил, — твердо возразил Петер.
Они были уже на одной из городских улиц. Город, широко раскинувшийся, впивающий лучшие соки тучной равнины, поглотил в свое чрево и их. Самой приметной его особенностью была пыль. Она покрывала улицы, деревья, дома, сообщая всему смутный, унылый вид. Пыль слепила глаза, так что людям казалось, будто они смотрят на все сквозь тонкую зыбкую паутину. Улицы были как будто слепые; окна отворялись боязливо и только на минуту. Иногда слышалось пение служанки, раскладывающей на окне перины, подушки, коврики или выбежавшей на улицу с кошелкой для хлеба.
По мостовой тарахтели крестьянские телеги. Когда они останавливались, женщины снимали с них свои корзины, полные яиц, масла, творога, и спешили на рынок.
Улицы, над которыми тянулись узкие гряды облаков, были полны народа. Ученики начальных школ бегали наперегонки по тротуару, кричали, пускали в ход свои маленькие кулаки, потом разбегались по соседним переулкам, грязным и полным луж. Ранцы на их узких спинах превращались в большие погремушки, где прыгали, громко стуча, тетради, пеналы, книжки.
Гимназисты шли шумными группами. Озабоченные и веселые, сдержанные и проказливые, они обходили детвору большими шагами, неся портфели, набитые книгами, тетрадями, яблоками, хлебом. Одни крепко прижимали портфель к груди, другие широко раскачивали его, держа в руке, но для каждого он составлял важную часть существования, у каждого было к нему свое, особое, личное отношение.
Петеру и Имро пришлось сойти с велосипедов и осторожно вести их в движущейся толпе. Вдруг они увидели Вавро Клата, который шагал понурившись. Впереди него шли три шестиклассницы: веселые, живые; их быстрые ножки так и мелькали на усеянном солнечными бликами тротуаре.
— Ты просто монах! — весело крикнул ему Петер.
Вавро Клат поднял свою лохматую голову и поглядел на Петера, но ничего не сказал; только чуть заметная легкая усмешка заиграла на его лице. Резвый ветер, уносивший грязные клочки бумаги, унес и улыбку Вавро.
«Правда, он всегда один, — подумал Имро Шимончич. — Точно святой…» И хихикнул, прикрыв рот рукой. Потом долго глядел на бежавших впереди шестиклассниц, оживленно болтавших и смеявшихся, и думал: «Ишь, вертятся… противные. Словно весь свет только для них и существует. Ну погоди, Верка, «Пума» обрежет тебе крылышки, вот только вызовет к доске».
Они подошли к огромному зданию гимназии. Сторож как раз отворил ворота, и пестрая толпа подростков, шумя и суетясь, повалила в них с улицы, словно поток, убегающий под землю.