— Мы должны повести энергичную борьбу за повышение спортивного уровня нашего коллектива… — продолжал Эмиль.
Туг в комнату вошел трактирщик, и за ним в отворенную дверь хлынула кипящая речь Дуды:
— …мы должны бороться за улучшение условий сбыта свеклы нынешнего урожая, должны добиваться нового, более выгодного контракта.
— Дуде, видимо, нелегко приходится, — сказал Мареку его товарищ.
— Понятное дело, — согласился Марек. — Их не так-то легко сдвинуть с места. Вросли в землю, что твоя свекла. Не выковырять.
— Известно: мужики.
— Мужики? Там нет ни одного настоящего хозяина. Я их хорошо знаю. А ежели которые и купили себе участки во время парцелляции, так сейчас рады продать их. Да беда в том, что тогда платили дорого, а теперь и половины не выручат.
— А задолжали ведь?
— Еще как! Говорю тебе: они рады продать землю, да половины долга не покроют.
Мишо Треска обводил взглядом всех присутствующих. «Значит, и здесь то же самое, — думал он. Отцы зашли в тупик, а дети позволяют, чтобы их завели в другой. Отцы ждут, что для них забрезжит рассвет, а дети тянутся к своему огню. И что это за огонь!»
— Послушайте наш оппозиционный проект контракта! — раздавался возбужденный голос Дуды. — На каждые сто брутто-килограммов свеклы производитель делает пять процентов скидки. Более значительные скидки делаются только по взаимному соглашению… А паушальные вовсе не допускаются.
Крестьяне уже собрались с мыслями и внимательно слушали речь секретаря: контракт — это дело другое, это им знакомо, тут знаешь, о чем идет речь. И по поводу первого же пункта раздались голоса:
— Вот это ладно!
— Правильно.
— А то понаделали скидок, неизвестно ради чего…
Теперь Дуда чувствовал себя в своей стихии.
— Цена свеклы должна быть пятнадцать крон за чистый вес…
— Хорошо! — отозвались слушатели.
Теперь уже и Маленец не спорил.
— Коли так высчитали, пускай платят! — крикнул Кмошко.
— Если Акционерное общество чехословацких сахарных заводов будет и в дальнейшем производить вывоз сахара за границу по бросовым ценам и в результате этого цены на сахар-сырец упадут, можно снизить и цены на свеклу… но только для крупных свекловодов и помещиков…
— Очень хорошо!
— Пускай берут у тех, у кого есть что взять!
— А мелочь и обрезки… с ними как? — крикнул нетерпеливый Лепко.
— Погоди, и об этом в контракте должно быть, — успокоительно промолвил Звара.
Но Дуда уже подхватил вопрос Лепко и поспешил ответить:
— Обрезки? Обрезки — за шестьдесят процентов свеклы… Гарантированный объем сухого продукта… Воды самое большее — двадцать…
Аудитория пришла в движение. Контракт был так хорош, что крестьяне готовы были подписать его, не слушая дальше. Скрестив ноги под стульями и взявшись за кружки, они только одобрительно кивали головами. Но наибольший успех имел последний пункт проекта:
— На десять центнеров свеклы… десять килограммов сахара!
— Правильно!
— Вот это справедливо!
— Постойте… а сколько нам выдают?
— Четыре килограмма на сто центнеров!
— Вон что!
— Пусть они там…
— Коли у них миллионы…
Лучи мартовского солнца лились в окна трактира, рассыпались искрами по стеклу кружек, ослепляли крестьян, играли отблесками на их лицах и больших руках, опущенных на столы, как попало. Солнце зажгло огоньки даже в зрачках цыгана Балажа, хоть тот и сидел в углу.
— Если вы недовольны организацией свекловодческого дела, — продолжал Дуда, заканчивая свой доклад, — требуйте, чтобы было устроено собрание, на котором и заявите свой протест.
— Да, столько нам не дают! — неожиданно произнес Маленец, которого даже солнце не могло разогреть. — Кажется, столько сахара нам не дают…
Некоторых рассмешило, что Маленец так долго и так неуверенно размышляет над этим.
«Лучше молчи и слушай», — хотел оборвать его Ратай, но было не до того: он устремил свой взгляд на Дуду, который заканчивал свою речь.
— Вы должны объединиться, должны обсудить свое тяжелое положение и договориться о том, как действовать… вы люди семейные… и ваши дети тоже должны знать, в каком вы положении и чего добиваетесь.
— Эх, — промолвил Стреж, махнув рукой перед своим носом, словно муху согнал, — у них свои заботы… у детей наших.
В его голосе не слышалось досады. В нем звучало скорее равнодушие.