Сначала Ковач стоял совершенно ошеломленный. Откуда только у барыньки все это? Она металась и прыгала в своем красном раззолоченном халате перед террасой, строча словами, как пулемет, а в глазах — откровенная злоба скряги! В первую минуту он хотел замахнуться на нее грязной рукой, но сдержался. Надев пиджак, он подошел к ней вплотную, пронизал ее презрительным взглядом и рявкнул:
— Цыц… не больно расходитесь!
В глазах у него заиграли огоньки; он засмеялся:
— А ведро из ямы уж сами доставайте: оно в вашем…
И его кованые сапоги, твердые, как кора, заскрипели на бетонной дорожке по направлению к калитке.
Выйдя на широкую и светлую улицу с красными шапками крыш по сторонам, он наконец вздохнул полной грудью. Ему сразу сделалось легко и свободно, захотелось разбежаться и прыгнуть; он с удовольствием засвистел бы, как птица в воздухе, или повалялся на разогретой солнцем земле.
«Ишь ты, барынька! Все за пять крон, — думал он с веселой улыбкой. — И перекопай, и переложи, и навозом полей. А еще что? И яму, наверно…» Навернулось ему было на язык крепкое словцо, но он тряхнул головой, и оно замерло, исчезло. С ним творилось что-то непонятное: в другое время он бы кричал, бранился, ругал бесчувственных людей, жиреющих в безделье, и свои руки, на которые возлагал столько обманчивых надежд и которые даже прокормить его не могли. Но сегодня он ни на кого не злился и не кричал, никого не бранил. Он весело шагал по улице — и гордился. Гордился тем, что сумел дать отпор и не опустил головы, что, вырванный из почвы, все же держал себя с достоинством перед этой расфранченной, жадной, охающей и визжащей барынькой.
«Эх, могучие мои руки, — говорил он про себя, обращаясь к ним. — Уж сколько раз вы меня обманывали… но я не продам вас за бесценок! Не продам, потому что не могу: ведь у меня только вы и есть, и я знаю вам цену…»
Вот какие мысли торжествующе проносились в его мозгу. Немножко гордые, самолюбивые, но полные достоинства.
Улица выводила на широкое шоссе. Выйдя на него, он увидел справа вокзал, а слева город и сразу принял решение. Повернув налево, пошел медленней, вразвалку, меряя шагами дорогу, обсаженную подстриженными кленами. На сучьях кричали воробьи. В канавках стояли неподвижные лужицы, и в них отвесно падали золотистые солнечные лучи, просеянные сквозь редкое сито обнаженных ветвей.
Дойдя до того места, где шоссе раздваивалось, он пошел направо. Рядом с ним, вдоль унылых стен городских домов, к сахарному заводу бежала железная дорога. А за ней, в тихом отдалении, прячась за деревьями аллеи, молчаливое кафе глядело большими окнами в сторону городского парка, где сухие ветви старых деревьев вышивали по небосклону траурные кружева.
Ковач повернул и зашагал обратно.
В кафе стояла мертвая тишина. На окнах жужжали и испуганно метались первые весенние мухи. Возле крайнего окна какой-то проезжий медленно прихлебывал кофе, не отрываясь от газеты. У другой стены на мягкой кушетке сидели, о чем-то беседуя, Ержабек и владелец имения «Белый двор» Гемери. Перед ними лежала груда нечитанных газет. Разделенные ею, они поглядывали друг на друга так, что создавалось впечатление, будто она мешает им понять друг друга, воздвигая между ними целую пирамиду вопросов и интересов, которых они не хотят согласовать и решить. Поэтому, когда их беседа обрывалась или увязала в ничтожных мелочах, они брали в руки газеты, перелистывали их с конца до начала и, найдя нужный раздел, погружались в чтение.
Их внимание привлекали сообщения экономического характера. Все они — порой прямо, порой, правда, косвенно, обиняком, — рисовали неутешительную картину положения во всех отраслях хозяйственной жизни. Международные конференции по вопросам торговой политики, совещания промышленников о поощрении экспорта, конференции по товарообмену, снижение контингентов, бездивидендные балансы предприятий, соглашения и банкротства, — все эти нерадостные вести ложились серой пылью на жизнь людей, уже утративших веру в конференции, ждавших только банкротства. Они заглядывали в отдел биржевых новостей: почти никакой торговли… движение цен слабое… на рынке полное затишье… настроение очень вялое… даже при пониженном предложении товары не находят сбыта.
Гемери кинул газету на стол, вытянул под ним свои тонкие ноги и устремил недовольный взгляд в пространство. Сидевший в противоположном углу официант вскочил с места. Но, увидев, что Гемери ничего не требует и что безнадежно молчаливые стены кафе стоят на прежнем месте, он снова сел на стул и принялся равнодушно глядеть в окно.