— А ты, Агата?
— Что?
— Ну… — продолжала Йожина с коротким смущенным смешком. — Я думаю, этой весной ты…
Агата не поняла, чем вызвано смущение подруги. Она удивленно поглядела на Йожину, и в глазах у нее стоял наивный вопрос: «Ты, собственно, о чем?»
— На тебя никто не поглядывает? — резко спросила Йожина, не дождавшись ответа.
— Вот еще! — вырвалось у Агаты, когда она наконец поняла, куда та метит. И прибавила для ясности: — У меня нет времени балясы точить. Даже в голову не приходит.
— А я слыхала, что Ондриш…
Агата вся побагровела. Она прямо в ужас пришла. Хотела взглянуть на Йожину и не могла: глаза растерянно бегали, скользя поверх предметов. Хотела сейчас же, как можно скорей ответить — и тоже не могла: у нее перехватило дыхание и полуоткрытые губы не издавали ни звука. Она вся сжалась, чтобы только не выдать Йожине тайну, в которой даже сама себе боялась признаться, и скрестила руки на груди, как бы желая согреть то место, куда неожиданно проникла чужая холодная рука. Прошло немало времени, прежде чем она смогла ответить:
— Ондриш? Пожалуйста, не болтай зря! Кто тебе говорил?
— Кто бы ни говорил, а знаю!
— Ты все выдумываешь. Не серди меня. Я с ним даже ни разу и не разговаривала по-настоящему, и вот уже сплетни!
Йожина продолжала дразнить ее.
— А ты разве не замечала?
Наконец Агата овладела собой.
— Все равно, ничего хорошего не получилось бы, — ответила она. — Мой отец и Ратай друг с другом не очень-то… Не знаю, право… А у Ондриша, наверно, других забот довольно. Нет, нет, тебе показалось!
И решив, что хорошо защитилась, она захотела доказать свое спокойствие смехом. Но смех получился сухой и отрывистый, словно кто его оборвал.
Сама того не замечая, она правильно сказала об Ондрише.
Хотя он уже не раз поглядывал на нее и ему нравился ее ровный, тихий, сдержанный характер, он боялся обнаружить, что выделяет ее среди других и хотел бы вывести из мрака, окутавшего весь дом Маленцов, вырвать из той сети предрассудков и унылой безнадежности, которая мешала им в свободное от работы время думать о чем-либо, кроме собственного дома и костела. Знал ли он, что Агата тоже хочет этого? Или ему только кажется, будто она чувствует себя угнетенной и связанной? Он слишком поддается своему воображению и не умеет разобраться в чужой душе.
Он часто вспоминал о том, как они недавно встретились в поле, когда она шла погонять волов и несла отцу обед. Он заметил, что она как-то напряжена, холодна, недоступна, словно строгая святая на иконе, — а ему было тогда весело после первой пахоты, да еще в такой солнечный день! Может, именно оттого-то и возникло у него впечатление, что Агата не похожа на других, может, поэтому ему захотелось видеться с ней чаще и он стал звать ее в свою компанию.
Но теперь это стало уже трудно: зима кончилась, книжки, которые молодежь вместе читала, были отложены в сторону, весна затрубила в свой рог. Началась работа.
По вечерам руки становились как свинцовые, а все тело — будто раздавленное, словно по нему прошел тяжелый каток. Вчерашние мысли уже запаханы сегодняшним днем, сегодняшние запашет завтрашний, и не оставалось других мыслей, кроме тех, что пускают свой корешок в теплую землю. Все, все поглощала земля: силу и мысль, пот и заботы, овеществляя сновидения и наполняя их своей влажной животворящей плотью. Имел ли Ондриш время подумать о чем-нибудь другом?
Только по воскресеньям он отвлекался от главного и, сойдясь с ребятами, обсуждал с ними общественные дела. Так было и сегодня. Несколько парней собрались за деревней на мосту. Они стояли, облокотившись на перила, глядя вниз. Там, среди отлогих берегов, на которых торчали голые ветви низкого ивняка, журчал тихий и узкий ручей с илистым дном. В воде отражалось безоблачное небо, и только где-то впереди, словно из-за куста, выплывало на водную гладь маленькое белое облако. Может быть, кроме Ондриша, его видели и другие; но говорили они совсем не об этом.
— Смотрите, — остерегал Данё Лепко остальных. — Как бы хуже не вышло. Останемся без стадиона, а дальше что? Футболист без стадиона, что солдат без ружья… нуль.
— Уничтожать клуб никто не собирается! — воскликнул Имро Шимончич, и сразу было видно, что за свой клуб он готов драться с целым светом.
— Тогда как же ты себе это представляешь? — спросил Марек, обращаясь к Данё.