— Да, да. Как? — поддержали остальные.
В первую минуту Данё как будто смутился: объяснить нелегко! Но потом собрался с мыслями и начал:
— Я считаю, что лучше всего было бы договориться с Эмилем. Надо ему объяснить, что, встречаясь с гораздо более слабыми командами, мы сами снизили тот уровень, которого уже достигли…
— Да разве мы ему этого не говорили? Уж он сколько раз это слышал, — с горечью промолвил Фердо Стреж, подсознательно чувствовавший, что речь идет о предмете, с которым он сжился, о клубе, который был его вторым существом, о возможности хорошенько размяться на стадионе, растратив, хотя бы и бесцельно, избыток своей бурлящей силы.
— Ну, тогда согласимся с его мнением и посмотрим, что получится, — сказал Данё примирительным тоном.
— Видели? — насмешливо заметил Марек. — Сколько времени мы бьемся над тем, как бы нам шагнуть не назад, а вперед, а Данё только теперь объявил, на чьей он стороне. — Он — за то, чтобы жить в мире с Эмилем.
— Мне нужен клуб! — крикнул Данё, но никого этим не убедил. Другие тоже кричали или громко смеялись.
В общий шум вмешался Петер Звара:
— Дорогой Данё, клуб нужен всем — это ясно! Да все дело в том, о каком клубе идет речь: о таком, который учится у самых лучших команд, хотя бы ценой поражений, или о таком, который хочет только одерживать победы над слабыми командами ценой своей отсталости.
— Правильно! — воскликнул Марек. И все согласились с Петером.
Данё замолчал. Он понял, что Петер выразил мнение всех присутствующих, и, остановившись на полдороге, с этого момента стал молча слушать.
— Мы должны не убеждать и уговаривать, а заставить Эмиля изменить свой взгляд, — доказывал Марек.
— Как же ты его заставишь? — с сомнением спросил Фердо Стреж.
— Очень просто. Прекратим на время работу клуба. Перестанем играть до тех пор, пока Эмиль сам не уступит.
Настала тишина. Никто не решался сразу согласиться с этим смелым предложением.
— Он, пожалуй, и уступил бы, — промолвил, наконец. Имро, — да только…
— Не беспокойся, у Эмиля хватит упрямства, — заметил Данё.
— Не у него одного, — возразил Марек. — Хватит и у нас, коли понадобится.
Ондриш все время только слушал, сам не принимая участия в разговоре. Облокотившись на перила, он смотрел на воду, на ее медленное, чуть заметное течение. Он видел в ней каждую птицу, летящую у них над головой, видел блуждающие в небесной синеве облачка, словно одетые в кудрявую овчину, белые и косматые.
— Эмиль так скоро не уступит, — снова заговорил Петер. — Я его знаю. Вопрос в том, что делать до этого момента. Разойтись? Это было бы жаль.
— Как это разойтись? — запротестовали ребята.
— Так что же?
По водной глади от одного к другому проплыло облачко. Она снова посветлела. Ондриш прислонился к перилам спиной и, окинув товарищей взглядом, сказал:
— Неужто у нас только и света в окошке, что Эмиль? Жили без него, да, бог даст, и опять проживем, коли понадобится.
Для Марека это замечание было приятной неожиданностью; оно помогло ему перейти в наступление:
— Вот это хорошо сказано! Послушайте: если мы уж совсем без мяча жить не в силах, так можно будет получить разрешение пользоваться городским стадионом. Рабочий клуб нам позволит. Как вы думаете?
Предложение было охотно принято. Но немного погодя кто-то заметил:
— Позволить, может, и позволит, да ведь это страшно далеко.
Все переглянулись.
— Да, да, это далеко!
Но Марек успокоил их:
— Разве у вас нет велосипедов?
В самом деле, они совсем забыли про свои велосипеды — это неоценимое благо для молодежи, живущей на равнине. Все воскресное утро город принадлежал велосипедистам: они толпились на перекрестках, перегораживая улицу, пробирались со своими машинами между девушками, среди которых многие тоже имели велосипеды.
— На велосипеде можем быстро доехать, это правда, — послышались голоса.
— Все это пустяки, — продолжал Марек. — Нам бы следовало свои машины использовать лучше. Надо было бы устраивать коллективные прогулки. Сидим мы тут у себя на равнине, и многие даже не знают, как выглядит настоящий еловый лес. Не видим воды — никто ни разу еще не купался в настоящей реке. Одному, конечно, не хочется, но если компанией — то ведь совсем другое дело. Поэтому говорю вам: все на велосипеды и айда колесить в воскресенье по белому свету! Вот это было бы дело!
Теперь Данё переменился ролями с Ондришем: облокотившись на перила, он смотрел на воду, где отражались ветви ивняка, редкие пучки прошлогодней сухой травы и у самого берега, в иле, — первые широкие листья кувшинок. Смотрел и молчал, настороженно прислушиваясь к тому, что говорится о новом плане. Он хотел было выступить в защиту Эмиля, так как ему импонировали твердость и сила последнего, но потом отказался от этой мысли, почуяв, что появился кто-то еще более сильный и более твердый, с новым планом. Вот уже все отступились от Эмиля: и Петер Звара швырнул в него камень, и Имро тоже… Данё огорчало не то, что не удалась защита, а то, что никто из парней не хотел подчиниться человеку, который так ему импонировал, перед кем он так преклонялся.