— Не забыла передать? — спросил Эмиль.
— Передала, ответила Йожина. — Только вот…
Она не знала, рассказать ему обо всем или умолчать. Он учуял в ее нерешительном ответе какую-то тайну, и это его встревожило. Уже на последнем собрании он заметил, что в его клубе появилась опасная трещина. Поэтому он пристал к Йожине.
— Что только? Говори! Что случилось?..
— Да кажется… завтра не все придут на стадион.
— Почему?
— Мне Данё разное толковал… Будто завтра на стадионе будет видно, кто пришел. Что, мол, им… со всякими маралами играть неинтересно.
— Кто это говорил?
— Да, кажется, все. Кроме нашего Данё и Фердо Стрежа. Эти с ними даже поругались.
Эмиль был совсем сбит с толку. Йожина рассказывала так неясно, словно кидала на ветер мелкие клочья бумаги, — а ты лови их и склеивай.
— Кто еще был там? И что говорили?
— …Марек, Ондриш, Имро… и Петер, кажется, шел от них.
— Имро и Петер…
Он машинально повторял за ней имена, растерянно, без всякой мысли.
— Ну да. Я же сказала: почти все были на мосту. А о чем говорили — это вам завтра на стадионе наш Данё расскажет.
Если бы Эмиль развел руками, то так и остался бы стоять, растопырив руки. Он просто окаменел, не подавая никаких признаков жизни, и на лице его нельзя было прочесть ни одной мысли. Он был похож на крик гнева, застывший прямо посреди дороги.
Он не двинулся с места и после того, как Йожина вошла в ворота.
Картина, которую Эмиль нарисовал себе на основе сообщений Йожины, оказалась лишь бледным наброском того, что произошло на другой день.
— Где же они? Почему не идут? — злился он вечером на стадионе, бегая взад и вперед перед воротами, словно зверь в клетке. — Ты думаешь, не придут совсем?
— Может, кто-нибудь еще и придет, — успокаивал Данё. — Фердо твердо обещал.
— А какой в этом толк? — крикнул Эмиль, и по его голосу было ясно, что ему до слез досадно. — Какой в этом толк, что придет Фердо? Да хоть пять человек придут, какая в этом радость? Команды-то не будет!
— Команды не будет, это правда, — простодушно подтвердил Данё.
Но это замечание было для Эмиля ударом ножа, хотя и нанесенным без злого умысла.
Команды не будет… Значит, не будет спортивного клуба, не будет престижа, возвышавшего Эмиля над остальными, не будет всего, что придавало жизнь и смысл однообразным дням, всего, что рассвечивало унылую серую ткань тягучих часов, которые он проводил в школе.
Команды не будет…
«Они говорят, что всему виною твоя неуступчивость, — вспомнил Эмиль то, что сообщил ему Данё. — Говорят, что ты хочешь одних побед и не интересуешься ростом…»
Неуступчивость? Экие дураки! Ведь у него был план, который должен был вывести клуб из деревенской убогости, создать ему имя, славу. Неуступчивость? Пусть называют, как хотят — Эмилю ясно одно: только так, без болтовни, ведомые уверенной рукой, могли бы они добиться цели. Но раз это так, — значит, не он, а они разрушили клуб, да на него же вину сваливают.
Команды не будет.
Она развалилась, и он стоял, как ребенок над осколками разбитого стакана… Как ребенок, не желающий признаться: «Я разбил!», упорно повторяющий: «Разбился!», «Разбили!» и в отчаянии озирающийся кругом, ища виновника.
Приход Фердо Стрежа, явившегося уже совсем под вечер, не утешил Эмиля. Но окончательно убил его Имро Шимончич, который пришел только для того, чтобы сказать:
— Больше мне нельзя играть. Отец запретил.
— Отговорки! — резко возразил Эмиль.
— Какие отговорки! Он спрашивал в школе, как я учусь, — оправдывался Имро. И с многозначительной усмешкой прибавил: — Ну, его там и утешили…
— Отговорки! — повторил Эмиль. — Пристал к этим… большевикам! Участвовать в велосипедных прогулках — этого тебе отец не запретил?
Имро поглядел на Эмиля, потом на Данё — и все понял.
— Ну, пусть будут отговорки! Как хочешь…
Он пожал плечами, повернулся и пошел прочь, выковыривая носком камешки на ходу, выбивая их далеко вперед и догоняя бегом, словно хотел хоть таким способом проститься со стадионом, доставившим ему в свое время столько радости.
Сумрак, клубясь, покрыл стадион, затопил село, обволок одинокие деревья в траур. В деревне зазвонил колокол; отчетливый, ритмичный звук поплыл по волнам сумрака, колыхаясь на них, а они играли им, — волны беспокойной тьмы, подгоняемые дыханьем быстро надвигающейся ночи. К голосу колокола присоединился сердитый лай собак; завесу тьмы кое-где разорвали освещенные окна домов. Вечер уже наступил, но если бы не Данё и Фердо, Эмиль продолжал бы стоять на стадионе над осколками своего клуба, кусая губы и время от времени упорно твердя: «Разбился… разбили!»