— Скажите, что вы знаете о методе абстракции и детерминации?
Боже, какое счастье! Материал прошлого урока, еще свежий в памяти и на языке, сыплется, словно золотое зерно из мешка:
— Абстрагируя, мы мысленно выделяем некоторые признаки сложного представления… Детерминация, наоборот, придает признаки к созданной абстракции…
Но каким словесным ножом произвести вскрытие вопроса, относящегося к материалу давно пройденному, как утолить необъятное любопытство Вашины, когда он тебя спрашивает о возникновении науки, научного познания, интересуется психологическими особенностями, характеризующими работу мысли ученого?.. Или… Эх, да разве они не знают насквозь этого слепого фанатика преподаваемых им предметов, требующего от учеников немыслимых познаний, как будто у них нет никаких других занятий и интересов? Пусть никто не думает, что вполне овладел своими знаниями и они в полном порядке аккуратно разложены по соответствующим полочкам: Вашина со своей непостижимой любознательностью доберется до них и, обнаружив первый же пробел в твоей памяти, тотчас пораскидает все полки и шкафчики, на которые ты так рассчитывал.
Каждый год появляется кто-нибудь, перед кем приходится дрожать, как все живое дрожит перед бурей. Злое предчувствие делило дни надвое: одна половина светлая, другая — темная. В прошлом году был Смречанский, длинный, неловкий, неотесанный, как бревно: он мучил их минералогией, стараясь втиснуть их интересы в определенные грани, — а кто не уступал, тот бывал весь изранен шипами тех параметров, которых не умел определить. «Дитетрагональная призма» — прозвали Смречанского ученики за его нескладную, грубую фигуру, выражая этим свое отношение не только к преподавателю, но и к предмету, который он не сумел сделать для них привлекательным.
Право, если б не было тех многочисленных редких учителей, умеющих понять интересы, радости и огорчения молодежи, если б все преподаватели были такими, как Вашина и Смречанский, не стоило бы жить на свете. И без того жизнь предъявляет невыносимые требования.
Гимназисты учились, зубрили, вникали в тайны целой груды книг, растрачивали дни и годы в сумраке школьных стен, но всякий раз звонок, возвещавший об окончании последнего урока, выводил их из этой мертвенной атмосферы на улицу, пульсирующую жизнью. Выйдя наружу, они старались отыскать там что-нибудь общее с тем, чем были наполнены их мозги, но общего было мало. Они совершали ошибки, ломая свой природный характер, и больше других страдали болезнями, свойственными юному возрасту и мечтательности.
Их держали в четырех стенах, концентрирующих в себе, как в зеркале, квинтэссенцию совершеннейших человеческих знаний, науку всех веков, чтобы мысль юношей, напитавшись этой наукой, получила широкий размах, но каждый день последний звонок возвращал их в жизнь, которая не имела ничего общего с этой наукой, а скорей представляла собой камень, брошенный в зеркальную стену.
Так ощущал себя Петер Звара, выросший на тяжелой глинистой почве отцовской пашни; так думал, возвращаясь, словно лунатик, из школы в свой холодный и тесный дом, Вавро Клат, единственная надежда матери-прачки; так думали и другие, у которых первою мыслью о будущем было сознание обязанности: расплатиться с семьей за годы учения.
Эмиль был свободен от этой тяжести. У него не было причин страшиться будущего, благополучие которого было обеспечено богатством и политическими связями отца. Не боялся он и тех неудач, которые ему время от времени приходилось терпеть в школе. Он знал, что достаточно будет снять гимназическую форму, миновать подводные рифы школьных годов и хоть как-нибудь выдержать тяжкий бой за аттестат зрелости, сохранив жизнь и не помышляя о победных трофеях, — и все будет хорошо. Он обманывал отца, заявляя, что в школе у него все благополучно, а отец обманывал сам себя, делая вид, будто верит ему и не помнит о том, к чему вынужден прибегать, чтобы некоторые более сговорчивые преподаватели не проваливали его сына.
В прошлом году это было легко. Преподаватель Смречанский был страстный охотник; Ержабек пригласил его на охоту и прямо заявил, что тот может охотиться в его лесах, когда вздумает.