Весь класс был поражен внезапной переменой.
На вопрос преподавателя о дедуктивном методе Эмиль дал такой удачный ответ, какого от него давно никто не слышал, так что после этого весь класс строил догадки, что ему поставили: «хорошо» или только «удовлетворительно».
Вашина был очень доволен.
Встретив Эмиля после урока в коридоре, он кинул на него ласковый, отеческий взгляд. Эмилю даже показалось, будто на лице его мелькнула приветливая улыбка.
— Ну, теперь уж держитесь… Постарайтесь отвечать еще лучше, чем сегодня, — сказал он, проходя мимо.
Этим все решилось.
Эмиль повернул за ним, пошел совсем рядом, интимно приблизившись с левой стороны, и промолвил:
— Простите, господин учитель, но лучше просто не сумею… Можно мне поговорить с вами?
В его словах как будто слышалась тайная боль. Но на самом деле они были продиктованы совсем другим чувством.
Эмиль отомстил товарищам.
Месть его настигла их на другой же день.
Суббота — словно точка после целой недели труда, передышка после недельного напряжения, отрадный конец борьбы.
Но проигравшие не испытывают отрады.
Петер и Вавро после обеда шли по улице, взволнованно беседуя.
— А я тебе говорю, он к тебе нарочно придирался, — твердил Вавро. — Я же видел. Взять хоть его тон: как будто он каждое слово в уксусе вымочил… И потом эта уверенность, что ты у него в руках.
Петер долго молчал. Он шагал рядом с Вавро в каком-то кошмаре, словно опутанный паутиной растерянности, с трудом переставляя ноги, он казался себе трубой, в которой гудит, то усиливаясь, то затихая, ветер.
— Если и придирался, то без всякой причины, — возразил он помолчав.
— Гм, без причины… Это ты так говоришь. А у него есть причина, да еще какая! И тебе о ней незачем знать.
Они шли боковыми уличками, куда падали редкие лучи солнца. Старые, желтые дома обывателей глядели друг на друга пыльными окнами, кое-где расступаясь и сохраняя друг с другом связь лишь в виде щербатой садовой ограды. Из-за оград торчали голые ветви каштанов с огромными глянцевитыми почками и слышались какие-то неясные голоса, а на перекрестках из-за угла рычал автобус.
— Так старался меня срезать, что я до сих пор опомниться не могу. Видит, на новом материале не удается, так к началу года перескочил. Изволь все это ему пересказать — хоть тресни!
— Товарищ, помни, без логического квадрата ты — нуль, — иронически заметил Вавро. — А знаешь, из какой умственной путаницы может тебя вывести знание фигур силлогизма? Скажешь что-нибудь попросту… глядишь, получилась глупость. А будешь придерживаться той или иной фигуры, любого противника железной логикой одолеешь. Ну, возьми какой-нибудь пример!
Петер начал понемногу успокаиваться. Шутки Вавро, хотя с его взглядом он был не совсем согласен, вызвали на его устах невольную улыбку:
— Пример? Что ж… ну, скажем, — третья фигура: киты — млекопитающие; киты живут в воде; некоторые животные, живущие в воде, — млекопитающие.
— Отлично! — в восторге воскликнул Вавро и продолжал с юмором висельника: — А теперь построй по этому образцу другой пример. Только быстро, быстро, не задумываясь!
— Отстань от меня, — забился в его силке Петер. — Хватит и того, что мне пришлось вынести от Вашины.
— Отговорки! Признай попросту, что еще не научился логически мыслить, не умеешь рассуждать как следует, по определенной фигуре: привести посылки и сделать вывод. Вот я тебе сейчас приведу другой пример, по образцу этих самых китов: некоторые ни на что не годные люди — учителя… Может, не совсем по правилам. Зато верно!
Вавро искоса взглянул на Петера. Он увидел, что шутка его произвела нужное действие. Петер рассмеялся громко, весело, беззаботно. Вавро тряхнул косматой головой, сбил с дороги ногой камешек и потихоньку засвистел. Он словно сразу повернулся к Петеру другой, совершенно незнакомой стороной, которую до тех пор скрывал, и тот увидел его теперь новым, каким-то необычайно искристым, живым, полным протеста и насмешки над всем, что вызывало в них обоих гнев, связывая их друг с другом узами дружбы, полным чувства превосходства, проницательности и презрения к той жизни, которую они вели в гимназии, к этому столу, на котором так много блестящих приборов и так мало хлеба.