V
Земля дышала, издавая теплое, влажное благоухание. Вот и трава! Как будто что-то совсем новое, чего ты никогда еще не видал. Наклониться бы и погладить ее как ребенка по кудрявой головке! Трава! А из борозд взлетали жаворонки, изливая в простор полей любовь, переполнявшую их маленькое птичье сердце. К кому была обращена их песнь? Люди бродили по полям, как завороженные, то и дело поднимая глаза ввысь, и, затаив дыхание, искали в небе крохотную трепещущую точку, совсем забывая о гнездышках, скрытых за комьями земли в молодых хлебах, о маленьких коричневых возлюбленных, о пестрых яичках, о чуде, тихом, как всякое мгновение, исполненное великого ожидания.
Солнечные лучи скользили по деревьям, скатывались каплями с крупных распускающихся почек, падали золотым дождем на свежую траву и впитывались в землю, опьяненную хмелем ранней весны. А там, где деревьев не было, где были только ровные, широкие, необозримые нивы, солнце обдавало их мелкой росой, переливчато-золотистой, падающей на землю, словно тихие предвечерние сумерки.
Люди терялись в шири полей. Вот жук в маленьком, блестящем синем фраке копается в земле, ворошит ее, размельчает комья. Как мал его мирок… и как много в нем работы! И ты, Ондриш, как смешно выглядишь в этой шоколадной дали, какую маленькую погоняешь лошаденку, за какой игрушкой припрыгивает твой отец и каким бичом ты щелкаешь? Слыхать — слышно; но ничего не видно. Как мал ваш жучиный мирок, как теряется Маленец на соседней пашне, как коровенки похожи на ручки разбитых горшков — игрушечный скот из наших детских, игрушечных хлевов!
Вы сеете. Сеялка проводит в земле неглубокие бороздки, содрогаясь и дребезжа; ячмень сыплется в них мелкими струйками.
— Кто его знает, хорошо ли так… Земля как будто больно сухая, — сказал старый Ратай, когда дошли до поворота.
Ондриш ничего не ответил. Он не сомневался в хозяйственном опыте отца. Но Маленец, отдыхавший поблизости на своей полосе, подхватил замечание старого Ратая и, по своему обычаю, пустился в предсказания.
— Так хорошо, очень хорошо! — крикнул он Ратаю. — Недаром говорится: сей овес в грязь, ячмень в пыль, а рожь в землю. А мы ведь сеем ячмень.
— Право, не знаю, — настаивал Ратай на своих сомнениях. — Вон какая жара стоит. Насухо сеем… а дождь бог весть когда смочит.
— Не бойся, — возразил Маленец, — апрель даст дождя. А ждать невыгодно. Сам знаешь: день весной — что неделя осенью. Днем позже засеешь, неделей позже снимешь.
Он подошел к сеялке, подсыпал в ящик ячменя и сказал Агате:
— Идем!
Агата стегнула коров. Они двинулись вперед.
Ондриш поглядел вслед девушке. Теперь она уже не казалась ему необычно молчаливой и неподвижной, как раньше. На лице ее появился первый загар, хотя она и опускала черный платок козырьком на лоб. Она скинула жакет, дав свободу своему гибкому стану; желтая, как солома, юбка в сборку колыхалась на ее стройных бедрах. Старые, растоптанные ботинки придавали ей немного смешной вид. В них набивалась глина, и девушке было трудно ходить, а разуваться при Ондрише ей не хотелось.
Пока старики разговаривали, сидя на повороте, она, обернувшись, смотрела на город. Он выглядел как-то по-новому, веселей и чище, словно кто-то выкрасил крыши и самые дома более яркой краской. Она глядела на дым, поднимающийся кое-где из труб, такой мягкий и кудрявый в пастельной дали. Но ее внимание не задерживалось на пестрой шахматной доске покатых крыш: ей хотелось оглянуться и посмотреть на Ондриша, стоявшего к ней боком и с интересом разглядывавшего ее детски-серьезный, тонкий профиль. Превозмогая свое желание, она тем сильней чувствовала на себе этот пристальный взгляд, с любопытством ее рассматривающий, и ее охватывала тревога. Она стала повторять про себя: «Красные крыши… красные крыши…»
Красными крышами выделялся вдали новый район города.
Теперь, погоняя коров и не замечая, что у нее то и дело подвертываются каблуки, она невольно отдалась мыслям об Ондрише.
Она отгоняла эти мысли, но образ его каждое мгновение вновь и вновь возвращался к ней. Всякий раз, подвернув ногу на глыбе земли, она думала: «Как Ондришу неудобно ходить». Ударяя бичом коров, она всякий раз вспоминала бич Ондриша, которым тот весело щелкал, словно из ружья стрелял. Ондриш поминутно вторгался в ее сознание; она все больше запутывалась в какой-то странной паутине, не имея сил противиться, хотя считала, что это необходимо. И сердце ее сжималось от мучительной тоски.