Но Кмошко мог разоряться сколько влезет, — Маленец оставался невозмутим: доводы Кмошко не только не убеждали, но скорее даже раздражали его. И пока Кмошко сгребал в кучу все эти сенаторские акции, дивиденды и тантьемы, тот смотрел на него совершенно спокойно, не говоря ни слова. А когда Кмошко кончил, он поставил вопрос ребром:
— Вы все это видели, сосед?
— Что?
— Эту груду акций…
Кмошко беспомощно развел руками, повернулся на каблуке, несколько раз проглотил слюну и покачал головой:
— Ну, с вами не столкуешься, сосед! Так не подпишете?
— Нет!
Маленец повернулся и пошел к своей сеялке, не обращая внимания на Кмошко. Ратай пожал плечами, махнул рукой и шепнул:
— Оставь его… С ним каши не сваришь!
Маленец обернулся в ту сторону, где стояли Ондриш с Агатой. Ему не пришлось звать дочь. Она сама подбежала к нему, и Ондришу не оставалось ничего другого, как вернуться к своей работе.
Комья под ногами рассыпались, словно гнилушки. Шаг за шагом, шаг за шагом проходили пахари, каждый на своем участке, разделенные межой: Агата подхлестывала пегих коровенок, Ондриш щелкал бичом в воздухе. Агата все еще была под обаянием его слов, простых, сердечных, прозрачных, как ручей… «Господи, чего он мне только не наговорил?» — волновалась она, стараясь связать между собой отдельные запомнившиеся ей слова. В конце концов от голоса Ондриша у нее осталось впечатление какой-то чудной музыки, похожей на шум отдаленного ветра, на шепот земли, понятный не каждому… Ондриш шел, обнимая взглядом весь широкий простор, и тот казался ему тесным для его радостного паренья. Глядя на плывущие над ним облака, юноша искал среди них очертаний, которые напоминали бы лицо Агаты, легкие формы ее тела, изящную линию носа, красивый переход от рта к подбородку. Облака плыли, гонимые золотистым легким ветерком, одни в одну сторону, другие — в другую, с разной скоростью, меняя облик и оттенки, так что Ондришу никак не удавалось уловить все эти изменения, совершающиеся в поднебесье, которому он доверил свою тайну.
Маленец шагал с каким-то ожесточением, глядя в землю, и поминутно открывал ящик сеялки, чтобы проверить, достаточно ли зерна. Он делал это слишком часто; но что прикажете делать человеку, ежели его вывели из себя!
А Ратай, сохраняя всегдашнее равновесие, только покачивал головой в такт своим шагам и, глядя вперед ясным, уверенным взглядом, думал:
«Экий чурбан этот Маленец!»
Под вечер возвращались домой. Когда выехали на шоссе, сеялки тревожно задребезжали, стальные пружины с тяжелыми подошвами на концах запрыгали и загремели.
В том месте, где от шоссе ответвлялась дорога к усадьбе Ержабека «Роща», стояла Балентка. Она с беспокойством поглядывала то в сторону деревни, то в сторону города. Солнце кинуло ей в глаза жгучий сноп лучей. Она заслонила глаза рукой, но не тронулась с места.
— Кого высматриваете, тетенька? — весело спросил Ондриш.
— Старика своего поджидаю… пора бы уж ему быть.
Еле взглянув на Ондриша, она отвернулась и стала смотреть в другую сторону, чтобы не встречаться с ним глазами, потому что она солгала. Откуда быть тут старому Баленту? Откуда быть и ее сыну Венделю? Ни тот, ни другой в горячую пору никогда не возвращались домой так рано. Ведь солнце стоит еще на два пальца выше горизонта. Они будут сеять, пока оно совсем не опустится на прямую черту горизонта, образующую в этой открытой местности границу между небом и землей. С самого раннего утра муж и сын Балентки в поле и вернутся только вечером.
Балентка ждет не их. Она сказала это только для того, чтобы удовлетворить любопытство Ондриша. Сказать по правде, она ждет «сладкого» Йожко.
«Обещал обязательно прийти к вечеру, — убеждала она сама себя, озираясь по сторонам. — Сказал, что придет из деревни. Сперва хотел по деревне пройти, а потом мимо нас — в город».