Марек был совсем не такой — словно из другого гнезда. Вспоминая подробности, она чувствовала, как на сердце у нее становится теплей. Она мысленно видела его, грязного, неумытого, как все батрацкие дети в помещичьих усадьбах, бегающих в одной рубашонке по двору, возле сарая и силосных ям, вспоминала, как он скидывал эту рубашонку, чтобы влезть в первые штанишки, выпрошенные ею в городе, куда она ходила на поденную работу. В школу он ходил всего две зимы, да и это было ни к чему: в те времена учили их не по-словацки, а венгерский язык он не успел одолеть. С десяти лет он уже помогал в поле: во время жатвы и на свекле вместе с другими детьми собирал жуков и вытравливал мышей из нор, когда их разводилось слишком много. Позже отец стал брать его с собой на полевые работы. Марек погонял отцовских волов до тех пор, пока помещик не доверил ему новую пару. Тогда он был уже статным пареньком.
Погонщиком Марек проработал недолго. Вскоре в нем пробудились иные стремления, подобно тому как каждую весну пробуждаются спавшие зимой почки. В один прекрасный день (боже мой, до чего же это было давно!), придя домой из города, Марек объявил неожиданное и непонятное решение:
— Больше не буду погонщиком! Пойду работать на завод!
Тогда работы было вдоволь. Марек поступил на завод сельскохозяйственных машин. Правда, он был неквалифицированным, подсобным рабочим, но регулярно приносил домой заработанные гроши и постепенно стал на ноги. А самое главное — сильно изменился, у него появились новые интересы; речь его стала совсем иной; чувствовалось, что он уже принадлежит к какому-то другому миру. Словно гранильщик взял в руки драгоценный камень, чтобы отшлифовать его поверхность и отточить ровные, твердые грани… Новый мир захватил Марека и сформировал его, очистив пролетарскую сущность от всего наносного, придав ей определенное лицо.
Тут Марек снова принялся за книги. Читал все, что попадется под руку! Просиживал все вечера дома над тетрадью и, слюня карандаш, учился писать. Учился упорно, настойчиво; звал мать, чтобы похвастаться. Поминутно совал ей в руки карандаш, говоря:
— Напишите, мама, напишите вот это!
И она, старая батрачка, принималась, глупая, за давно позабытое дело, невольно стыдясь своих каракулей.
Потом Марек стал больше и больше пропадать в городе. Возвращался поздно вечером, а то и вовсе не возвращался, ночевал у товарищей. А иногда вернется под вечер, проглотит наспех, что она ему подаст, и обратно в город. Раньше полуночи никогда не появлялся дома. Говорил мало. Держался вроде как чужой, а может, и в самом деле немного чужим стал. Отец и Вендель приносили домой только свое усталое тело, спеша скорей погрузиться в сон, словно в море. О чем с ними разговаривать? Ну, а с Мареком о чем ей разговаривать, когда она не знает того мира, к которому он теперь принадлежит? О чем и как его расспрашивать? Спросит она его, почему он так поздно пришел ужинать, — он ответит:
— У нас на заводе было собрание.
В другое время, уходя под вечер в город с куском хлеба в кармане, он на ее вопрос — куда, давал тот же ответ:
— На собрание.
Она не понимала и долго не могла с этим примириться.
Примирение произошло совершенно неожиданно. В конце концов совсем освободившись от влияния затхлой домашней атмосферы, Марек стал приносить домой газеты. В глазах Балентки с этим было связано сперва только одно преимущество: в ее распоряжении появилось достаточное количество бумаги — подстилать под тарелки и горшки на полке. Теперь она могла вырезать из нее разные узоры, чтоб украшать полку, — хватало и на это. Но иногда Марек говорил:
— Вот эти газеты, мама, сохраните, пожалуйста, для меня. Пусть их никто не трогает!
Балентка клала их на верхнюю полку либо в сундучок под кроватью, ее разбирало любопытство; оставшись одна, она садилась с газетами к окну или на колоду перед домом и читала по складам, что придется. Первое время она ничего не понимала. Ее внимание привлекали только сообщения о несчастных случаях, разных происшествиях, кражах. Постепенно она научилась находить их в определенных рубриках, всегда на том же самом месте газетного листа. А прочтя их, входила во вкус и читала дальше. Она узнала, что в газетах пишут такие же люди, как она сама, пишут о житье-бытье в усадьбах и деревнях, рабочие пишут о заводах, и все — о своих бедах, о несправедливостях и обидах. И это была правда, — ей самой все это известно. Она читала, перечитывала — и сердце ее сжималось от боли; значит, не у них одних, а видно, и на всем белом свете так: рабочие гнут спину, а господа радуются! Но в то же время она заметила, что, несмотря на все эти обиды, пишущие в газетах не плачут, есть что-то помогающее им держать голову высоко, они веруют в лучшее будущее, которое надо завоевать.