Она совсем растерялась. Не знала, с чего начать, как рассказать по порядку обо всех своих трудностях, о работе, о жизни, и, несмотря на все усилия, никак не могла ясно припомнить, что советовал ей и чего хотел от нее этот чернявый студент.
Голова была пустая; бурный поток беспорядочных мыслей, спутанных неясных образов и представлений шумел там, как ветер в трубе. Балентка ни на чем не могла остановиться; образы, представления стремительно проносились перед ее внутренним взором сумбурной, бессвязной вереницей.
Когда Марек вернулся, она, уже немного успокоившись, сказала:
— Я на тебя так сердита, сынок, ты и представить себе не можешь. И зачем только я согласилась? Как мне теперь быть?.. Все теперь узнают, какая я глупая баба!
Мареку пришлось долго ее уговаривать, пока она окончательно пришла в себя.
Это было до обеда. А после обеда Марек дал ей бумаги, и она села к окну, чтоб было видней. Она долго-долго слюнила карандаш, обдумывая начало; поминутно ни с того ни с сего вставала из-за стола: то заглянет зачем-то в чуланчик, то выбежит во двор; потом снова садилась за чистый лист бумаги, которого еще не касался карандаш. Кажется, пошла бы на любую муку, только бы скинуть с плеч этот тяжелый груз.
Она положила карандаш, подперла голову рукой и сосредоточилась… И вдруг ей сразу стало ясно, чего требовал от нее Славо Хорват: слова его прошли перед ней стройной чередой, одно за другим, подобно тому как из года в год тянется однообразной чередой с утра до вечера ее работа. Собственно, ничего другого он от нее не требовал!
«Я встаю рано утром».
Долго писала она эту первую фразу. Отдохнув, еще дольше обдумывала вторую. Написав три строчки, почувствовала, будто у нее гора с плеч свалилась. Стала перечитывать свои собственные слова, то разорванные пополам, то, наоборот, слитые друг с другом, слова, выведенные корявейшими буквами, и, перечитав, слегка покраснела.
— Выходит!
— Годится, как ты думаешь? — обратилась она к Мареку за поддержкой и перечитала в третий раз, теперь уже вслух.
— Очень хорошо, мама! Видите, как у вас славно получается! А вы боялись!
Она приободрилась, тревога ее утихла.
— Только бы там разобрали, что у меня написано!
Три дня подряд, вплоть до субботнего вечера, Балентка усердно трудилась над письмом. И любопытно: окончив работу, она подивилась сама себе; ей показалось, что написанное — только начало, что написать нужно еще много, что главное, самое важное еще не написано.
Пора было готовить ужин: старик с Венделем вот-вот вернутся. Но она не удержалась, чтобы не кликнуть Марека:
— Пойди сюда. Я хочу тебе прочесть. Хорошо ли?
Он подошел к матери, сел против нее на скамью и уставился в угол, где лежали ее полуботинки на кривых каблуках. Коротко, сухо откашлявшись, Балентка начала:
«Я встаю рано утром. Мой муж и сын Вендель идут в хлев кормить скотину. А я пока готовлю завтрак. На завтрак у нас бывает кофе с хлебом. Иногда похлебка. А иногда вовсе нечего варить. Чаще всего едим похлебку. С фасолью, с картошкой, с горохом, с рисом. Но без жира она никуда не годится. Масла не видим круглый год. Борова мы бережем обычно для продажи. Так что житье невеселое. Только в воскресенье покупаем полкило мяса для похлебки. А нас четверо. На обед у нас лапша, галушки с капустой или клецки, посыпанные маком. На ужин — опять похлебка и кофе. Только сахара нет. Носил нам один парень сахарин из Австрии, да его арестовали и теперь как быть — не знаю. Нашим мужчинам свекольная патока больно надоела. А горький кофе как-то не пьется. Так что вы видите: готовить приходится мало, а хлопот много.
Ходила я в город господам стирать и прислуживать. Приносила деньги домой. Да только работы этой лишилась. Господа теперь такие, что труд не ценят и не оплачивают. Видела я такое намедни. Есть у нас один безработный. Барыня, которой я стирала, наняла его компост переложить и, простите за выражение, навозом полить. Он за это десять крон попросил, а она закричала, что и пяти много. Он бросил работу, а она на него непутем накричала, что он-де мошенник, а не честный безработный. Господа хотят, чтобы бедный человек честным был, а господам честными, видно, быть не нужно.
Младший сын у меня вот уже больше года — безработный. У меня тоже никакого заработка нет. Получили мы от хозяина девятьсот четвертей надела. Да прошлый год был засушливый. Посадила я три мешка картошки, а выкопала три с половиной — одна мелочь, как орехи. Кукурузы собрала всего четыре снопика. Да сколько ни на есть фасоли. Доход невеликий, на четыре голодных желудка никак не хватает. Обновы никакой купить не можем, — хорошо еще, что у меня есть время старье латать. А с плеч спадать станет — уж и не знаю, в чем ходить будем. Время тяжелое и облегченья не видать. Какое уж тут облегченье, когда бедные люди сами друг друга грызут. Кабы беднота объединилась, лучше было бы. Теперь у меня времени много свободного, — другой раз целый день об этом думаю. Один сын у меня — пролетарий, а муж и другой сын молчат, словечка не проронят, — знай, работают как лошади. Ну, обо всем я вам написала, больше как будто писать нечего. Постарайтесь, чтобы бедным людям лучше жилось.