Небо чисто, словно окно в сочельник, за которым пылает яркий цветок — солнце. Где-то вдали, там, где нетерпеливо дрожит окоем, в легкой синеве проступает зыбкая волнистая линия гор. Это так далеко, что глаз почти не улавливает их, так далеко, как будто вся земля — исполинский стол, на котором сами собой появляются все ее дары.
— Какая красота! — остановившись на минуту, вздохнул Вавро. — Каждый год мы радуемся ей, и всякий раз как будто впервые. Проживи хоть сто лет, и то, наверно, не скажешь: все это уже давно известно! Только я…
Славо тоже был не каменный и чувствовал всю красоту весеннего дня. Но ему не хотелось об этом говорить. Когда они подошли к тому месту шоссе, где оно проходит над потоком по каменному мосту, Славо прислонился к перилам, и, вынув из кармана письмо Балентки, сказал:
— Погоди, Вавро, надо же его прочесть.
Они склонились над измятым листком. Он был исписан крупными, неровными, угловатыми буквами. Почерк Балентки в самом деле очень трудно было разобрать.
Чтобы добраться до смысла, им пришлось двигаться вперед медленно, всматриваясь в характерные особенности начертаний, иногда соединяя куски разорванного слова, иногда, наоборот, разделяя два-три слова, слившиеся вместе. Но очень скоро они привыкли к почерку и в процессе чтения обнаружили, что если не считать орфографии, Балентка написала очень хорошее, содержательное, толковое письмо.
Прочитав до конца, они долго молчали.
— Как страшно! — промолвил наконец Славо.
— Что страшно? — спросил Вавро, которого никакое описание нищеты уже не могло поразить. — Участь Балентки? Ее жизнь? Условия, в которые поставлена батрацкая семья?
— Нет, я не об этом, — пояснил Хорват. — Это еще не так страшно, я знаю… Это… как бы выразиться… обычный образчик современной бедняцкой семьи. Пока у них есть фасоль, картошка и немного муки, они сыты, хотя — говоря откровенно — такое однообразие просто убийственно. А страшно то, что у нас делается с сахаром!
— Ты насчет сахарина? — спросил Вавро таким тоном, что было ясно: он не видит в этом ничего особенного.
— Ну да. Насчет сахарина. Разве это не возмутительно, не преступно? Батрак, который с весны до осени гнет спину над посевами сахарной свеклы, доставляет ее затем на сахарный завод, собственноручно сгружает там в каналы для промывки и тем самым обеспечивает самую возможность выработки сахара, этот самый батрак не знает, что такое сахар, и вынужден варить из свеклы патоку, а в кофе класть сахарин! Разве не преступление, что сахарный картель, торговые фирмы и банки в такой богатой сахаром стране, как наша, продают сахар за границу по девяносто одному геллеру за кило, а с наших крестьян берут по шести крон тридцать, да еще цинично расписывают в газетах необычайную питательность сахара? Разве не преступники все те, кто наживается на нашем «белом золоте»? Наша сахарная промышленность славится на весь мир, а наш мелкий свекловод, батрак, рабочий сахарных заводов вынужден либо пользоваться сахарином, либо считать, сколько кусков сахару ему можно употребить. Из-за чего платим мы за сахар такие деньги? Ведь сахарная промышленность у нас громадная сила, прямо какое-то государство в государстве: она добилась огромных тарифных преимуществ на железных дорогах, умеет вернуть себе часть налога с оборота, всякие рефундации… так почему же она диктует такие высокие цены на сахар для потребителей внутри страны! Ведь это же целые миллионы, друг мой!
Хорват разгорячился, открывая приятелю глаза на новую сторону действительности.
Когда он по прочтении письма Балентки впервые выразил удивление, воскликнув: «Как страшно!», Вавро подумал, что его друг знакомится с жизнью просто для своего удовольствия, интересуется чужой бедой как человек, которому наскучило однообразие собственного довольства и благополучия. Сам Вавро вовсе не считал страшным, что Баленты вместо сахара пользуются сахарином. Ведь и его мать тоже пользуется сахарином или старается вовсе не готовить блюд, для которых нужен сахар. Вавро не видел в этом ничего ужасного, и удивление товарища показалось ему странным. Однако он скоро понял свою ошибку. Зная факт на основании собственного опыта, он оставался в полном неведении относительно его причин. Но вот явился Славо Хорват и объяснил ему, отчего на родине сахара люди вынуждены пользоваться сахарином.
— Смотри, — продолжал Славо, — как Балентка хорошо выразилась: «Один сын у меня — пролетарий…» Это она об этом…
— …О Мареке, — подсказал Вавро.