— …в Татры, немножко проветриться…
Словно из огромной дали прозвучало несколько ударов серебряного колокольчика, — ударов, которые долго звенят и навсегда остаются в памяти. Йожина сразу узнала, что в гостиной сидит г-жа Гемери, и тотчас сообразила, что солидный, низкий голос принадлежит владельцу «Белого двора». Да, у нее над головой, в черном пространстве нависла главная опасность. «Верно, там и барышня? — задала она себе тревожный вопрос. — Верно, там?.. А где же Альберт?» До сих пор их обоих не было слышно. Все голоса сливались и тонули в волнах музыки, которая после бурного, кипучего начала заструилась тихо, лишь слегка волнуя сердце и баюкая чувства. Мужской хор запел песню туристов; на фоне их голосов выделялись, жалуясь и маня куда-то вдаль, звуки канадской пилы.
Занавески шевельнулись. Послышался неопределенный звук — видимо, кто-то отворил и затем захлопнул дверь. Потом она услыхала:
— Прошу вас, пожалуйста… в столовую…
Это говорила хозяйка. По занавескам замелькали тени нескольких человек. Гости вставали из-за стола.
— А ты, Илонка? — зазвенело серебром.
«Она там! Барышня с «Белого двора» — там!» — пронеслось в мозгу Йожины, и сердце ее сжалось.
— …на прощанье… вальс… — раздался в тишине голос диктора. И в эту минуту по занавеске прыгнула неясная тень, было видно, как барышня Илонка сжала руки и попросила:
— Мама… ну, прошу тебя… последний танец!..
Из угла салона, где стоял приемник, на занавеску выплыла еще одна тень:
— Сударыня… Прошу вас, разрешите.
Альберт!
Кто это так ударил Йожину в грудь, что она пошатнулась? Кто стиснул горло ее грубой, безжалостной рукой так, что не вырваться ни единому звуку, хотя она хочет кричать, жаловаться на весь мир?
Она ухватилась за стену, ноги ее подкосились, и она упала на бревна, сложенные у ворот. Силы покинули ее, руки повисли вдоль тела, сломленного неожиданной болью. Только голову — одну лишь голову еще держала она высоко, взгляд в отчаянии устремился к окну, за которым снова задвигались две тени. Йожина видела, как Альберт подал Илонке стул, Илонка села, а он склонился над ней в ожидании музыки.
«В воскресенье… мне некогда!» — бурей пронесся в сознании Йожины недавний ответ Альберта, и только сейчас она поняла весь смысл сказанных им слов. «И вообще… У меня нет свободного времени!»
Альберт склоняется над Илонкой, — первые слезы Йожины осушил горячий вихрь ревности и горестного разочарования, а музыка, хор женских, голосов, переходит к тихому припеву:
Йожина плачет. Боль отчаяния сотрясает ее, бередит, терзает ее душу. Йожина плачет, а глаза ее сухи, слез нет, и все смотрит, смотрит она на освещенную занавеску, за которой две тени разыгрывают величайшую трагедию жизни Йожины.
Будь у нее больше силы, — встала бы Йожина, крикнула бы в черную тьму, чтоб все услыхали, — здесь душат, здесь убивают прекрасную мечту… но в беспамятстве она не расслышала даже тихие шаги и легкий скрип песка за спиной. Будто какая-то злая, демоническая сила приковала Йожину к месту и не дает опустить голову, чтоб нанести последний удар; чтоб все она видела…
Кто-то далекий, изнемогающий от тоски и горя, поет, замирая, Альберту прощальную песнь, чтоб дать родиться новой его любви; две тени на занавеске слились в долгом, упоительном поцелуе…
Плачет тихая музыка, жалуется и свивается вокруг ног Йожины; слова песни кровавыми пятнами осенних листьев падают на измученную голову:
Прорвавшаяся волна горя и слез затопила на время ее сознание.
Она не видела, как поднялись и исчезли из освещенного прямоугольника окна тени Альберта и Илонки, не слышала последние аккорды музыки, тихонько замирающей вдали. Лишь когда в тишине пролаял механический голос диктора, оповещающего: «Внимание… Передача окончена…» — она вздрогнула, будто кто-то для верности нанес ей последний удар, приподнялась, опершись на обе руки, и машинально прошептала:
— Кончено…
Это слово отчаяния не успело растаять в серо-синей мгле, как она снова заломила руки и заплакала.
— Йожина!..
Кто-то совсем близко произнес ее имя. Совсем близко — и все же оно донеслось будто из большой дали, как эхо давно забытых звуков. Она не двинулась. Хотела услышать еще раз, хотела ухватиться за звук своего имени и спасти себя им, убедиться, что она еще жива, что кто-то знает и зовет ее.