Сегодня Ержабек пожалел, что в доме нет телефона. Позвонил бы на центральную станцию, попросил бы барышню соединить его с заводом — и сразу все объяснил бы им, от начала до конца. Может, сейчас там как раз директор Шмидт — с ним было бы лучше всего обсудить создавшееся положение: он понял бы, что сахарный вопрос вовсе не безразличен Ержабеку, более того — что он ему ясен. Он, Ержабек, внимательно следит за всей сахарной политикой — и разбирается в ней! Наконец Ержабек решился. Встал, переоделся в выходное платье и отправился к городу, туда, где на окраинах его за жидкой еще зеленью вздымались мощные корпуса сахарного завода. Он решился — слишком уж задевал его за душу этот вопрос.
Тем временем Балентка перестала сердиться и подумала о своем муже: красть не умеет, зато умеет работать, а это — вернее. Теперь уж она размышляла о другом — стоит ли выбрасывать деньги на кормовой сахар; кто его знает, всегда ли его удается переварить? На следующий день она снова зашла к Дорише, отведала ее нового варева, признала, что им можно подслащивать кофе и чай, но все же прошло еще целых два дня, пока она решила отправиться завтра с утра.
Так и сделала. Но, дойдя до завода, она уже поняла, что выгоды кормового сахара слишком уж преувеличили. У ворот склада скопилась целая толпа женщин. Там были не только крестьянки из окрестных деревень — этих было даже довольно мало. Гораздо больше было женщин, о которых можно было с уверенностью сказать, что это жены рабочих или безработных. Немного в стороне, особой кучкой, стояло несколько мужчин.
Тяжелые железные двери завизжали в петлях и медленно отворились.
— В очередь, бабы! — загремел голос одного из работников, повторенный эхом. — Приготовьте мешки и квитанции, чтоб дело шло без заминки!
— Какие квитанции? — испуганно спросила Балентка, обращаясь к своей соседке, бледной, худой женщине с длинным тонким носом на неживом лице.
— Сначала надо заплатить в конторе, — женщина махнула рукой в ту сторону, где помещалась контора. — Сначала заплатить, а уж потом вам дадут эту гадость…
Ее слова поразили Балентку. Она уловила в них одновременно и жалобу и предостережение, будто «эта гадость» — неизбежное зло, меньшее из двух, между которыми можно выбирать.
— А что — разве не стоит? — спросила она, доверительно наклонившись к уху незнакомой соседки. — Я хочу сказать… можно ли его переварить?
Соседка так и поняла ее вопрос. Даже не пытаясь понизить голос, громко и уверенно, будто говорила от имени всех присутствующих женщин, она ответила:
— Коли можете обойтись без этого — тем лучше. Смотрите: и денег это стоит, и работы много, да еще дрова и уголь, чтоб переварить; а в конце концов получаешь какую-то грязную сладкую кашу… Да только…
— Только лучше каша, чем ничего, так? — перебила ее другая женщина, и соседка Балентки кивнула.
Балентка не знала теперь, что делать. Ругают грязную сладкую кашу, однако стоят тут, ждут, наполняют свои мешки денатуризованным, дешевым сахаром, чтоб унести домой и переварить… «Коли можете обойтись без этого, тем лучше…» Слова соседки все еще живы, не отзвучали. А как обойтись? Разве может она пойти в лавку и купить сахару, дорогого сахару, предназначенного для людей? Вот — всю жизнь возятся с сахарной свеклой, отдают ей свой труд, свои кровь и пот — и не могут купить такого сахару. Не могут. Даже сахарину не достать… а сироп им уже поперек горла встал.
— Ну что ж, попробую, — сказала Балентка, чтоб и соседки услыхали.
Пошла разыскивать контору…
Тем временем работники склада наполняли мешки. Полные они выносили во двор, помогали женщинам взваливать их на плечи, пытались шутить, но сегодня шутки как-то не удавались. Сегодня работники ходили, точно пришибленные, о сахаре не упоминали ни словом, лишь поглядывали искоса на хмурого толстого служащего, который молча отбирал у женщин квитанции и нетерпеливым взглядом окидывал толпу людей, которая почти не убывала. И нетерпение его смахивало на нетерпение человека, который чувствует себя виноватым и опасается изобличения.
Балентка не скоро нашла контору, и прошло еще больше времени, пока она решилась войти. Нельзя же так просто, не раздумывая, истратить пять крон, крепко зажатые в кулаке. Надо хорошенько все взвесить — тем более, что одни хвалят этот сахар, а другие ругают.