Затем начали обсуждать программу.
— Начнешь ты? — обратился Грегор к старику с белой, как свежий снег, бородой по грудь.
— Что ж… начну.
— Потом выступлю я, — заявил Грегор. — Я ограничусь кратким анализом нынешнего положения и тем, какие задачи вытекают из него для нас.
— Только коротко, — кивнул Мишо Треска, поддержанный остальными.
— А потом начнутся краткие выступления, — продолжал Грегор. — Вы уж договорились?
Конечно, программа обсуждалась и ранее. Сегодня ее надо было только окончательно уточнить.
— Если можно, — взял слово Марек, — лучше мне выступать где-нибудь в деревне…
— Нечего отлынивать! — дружески крикнул ему Мишо. — Признайся уж, что хочешь только слушать.
— Каждый, кто хоть как-то говорить умеет, должен выступить, — сказал один из безработных.
Грегор отрывисто засмеялся:
— Вот уж нет! Выступать может и должен только тот, кто умеет говорить разумно. Первого мая бывает много таких ораторов, которым лучше бы помолчать. А они ораторствуют, и даже очень красиво, и люди, опутанные такой речью, и не замечают, что их провели. Нам не нужны словесные трюки и украшения. У нас — факты. Это самая ясная речь. Вопрос только в том, как их использовать.
Потом он обратился к Мареку:
— Ты выступишь на митинге в городе, понимаешь? От имени безработной молодежи. Менять уже ничего нельзя.
Мареку пришлось согласиться.
— Тезисы от районного руководства получили?
— Да, мы их уже роздали.
— А распространители — заказали, что нужно? Газеты, майские бюллетени?..
— Все готово.
Грегор был доволен. Да, они выполняют свои обязанности вовремя и с умом; они по силам и способностям поделили между собой заботы, которые прежде лежали почти исключительно на нем, и если бы половине активистов пришлось вдруг уйти, в организации в тот же день нашлись бы новые, свежие люди. И так приятно стало Грегору, такое он почувствовал удовлетворение, видя, что коллектив, из которого он сам вышел, сплочен и полнокровен и чужд понятий незаменимости.
— Не знаю, но по-моему, из директив для майских выступлений достаточно ясно вытекает, что главное — лозунг единого фронта. Это особенно учтите вы, которые будете выступать от имени безработных… а еще: подчеркивайте общность интересов городской и сельской бедноты и необходимость совместных действий…
— А те, с кем ты договаривался у нас в деревне, придут? — прервал Мишо наставления Грегора.
Марек чуть не забыл объявить о результатах своих переговоров с Ондришем. Лицо его прояснилось:
— Конечно же придут!
— Сколько?
— Думаю… человек шесть. По меньшей мере.
Эта цифра разочаровала некоторых.
— А вы что думаете? — разволновался Мишо. — Шесть человек — это немало! Ведь еще недавно у нас там, кроме Кмошко, не было ни одного человека. А сегодня уже и кое-кто из свекловодов зашевелился — сколачивают оппозицию, а молодежь по собственному почину ушла из спортивного клуба, в котором орудовал помещичий сынок, и клуб распался!
— Зимой у нас организовали читательский кружок, — объяснил Марек, — и читают, что под руку попадет. Если мы сохраним наше влияние на них, будущей зимой сможем провести там большую воспитательную работу. Это очень важно.
Грегор не возражал против такого отклонения от темы. Выслушав все это с удовольствием, он сказал:
— Это большой успех! Пусть они еще и не вполне сознательны. А для деревни немалой будет неожиданностью, когда увидит своих парней, на украшенных велосипедах едущих в город. Сагитировать сразу шестерых — это здорово! Но еще большим искусством будет удержать, воспитать их. Об этом уж придется заботиться систематически.
Марек с Мишо порадовались: оба уже высоко ценили одобрение Грегора. Переглянулись весело — ведь отчасти это была их работа, их влияние, ведь и клуб-то развалился их стараниями, и это они предложили устроить поездку на велосипедах. И именно они собирались постепенно влиять на этих ребят, с тем чтобы зимой придать читательскому кружку определенное, твердое направление.
Радостное сознание уже не покидало их, хотя сидели они, обсуждая очередные вопросы, до глубокой ночи.
Вечером накануне Первого мая к Ондришу заглянул Фердо Стреж. Ондриш был на дворе. Прислонив свой велосипед к старой акации, он украшал его красной бумагой. На тихий двор оседала серая пыль сумерек. С улицы, словно издалека, доносились крики детей.
Фердо оперся о двери сарая и стал смотреть, как Ондриш вплетает огненные бумажные ленты в спицы колес; и после долгого молчания проговорил: