— Говорят, мы не признаем демократию! — кричал с трибуны разгорячившийся Грегор. — Ложь! Мы за демократию, но за демократию пролетарскую, и мы готовы биться за нее… до победы или смерти!..
До сознания Балентки доходили лишь обрывки речи депутата. Ей больше хотелось развернуть газету, прочитать… Ее охватило смутное предчувствие, что ее заметку, за которой к ней когда-то приходили гимназисты, признали негодной; всякий раз она с внутренним трепетом и опасениями просматривала газеты, которые Марек приносил домой. Письмо ее все не появлялось в печати, и ей уже стыдно становилось перед самой собой и перед Мареком; она думала: «Нечего было дурить-то! Что я могу написать дельного?» И все-таки снова дрожащими руками разворачивала каждый новый номер… Так же, как и сегодня.
Наконец-то!..
Наконец не заметив толком, сколько уже сменилось ораторов с краткими выступлениями, она увидела на трибуне Марека. Лицо его, освещенное, омытое солнцем, отчего ясно стала видна густая россыпь веснушек на переносице, было спокойно, весело и молодо. Он снял кепку — хохолок желтых волос растрепал ветер — провел тыльной стороной ладони по сухим губам, невозмутимо оглядел собравшихся, потом неторопливо, взвешивая каждое слово, начал:
— Товарищи! А в особенности вы, товарищи безработные! Я один из вас и хочу говорить от вашего имени…
— Говори! — выкрикнул из толпы надорванный голос.
Марек коротко откашлялся, еще раз отер губы и продолжал:
— Многие, кому сытно живется, говорят про нас: «Ох, и хороша жизнь у безработных!» А я отвечу им: еще бы! Работы никакой, руки в брюки — и прогуливаемся по улицам месяцы, а то и годы… Только вот… хлеба-то у нас нет! А что за жизнь без хлеба? Но они опять нам говорят: «Вы получаете задаром пособие!» И это правда. Некоторые получают пособие. Но скажи-ка ты, друг, — и Марек взмахнул рукой, скомкавшей кепку, показывая куда-то в толпу, — скажи вот ты, друг, вот получаешь ты раз в неделю справку на пособие; ну и что? Ты женат, и у вас дети… На что вы живете? Мой друг холостой, получает в неделю десять крон, и я говорю ему: «Ты не ночуешь под железнодорожным мостом — беспокойно там, то и дело тебя будил бы поезд; живешь ты под крышей, но за постель и завтрак платишь в неделю пятнадцать крон; откуда же ты берешь недостающую пятерку?» А он отвечает: «Когда мне удается заработать, деньги есть. А не удается заработать — все равно должны быть!» Думаю, вы понимаете, на что он намекает…
Марек разгорячился, он уже пылал костром.
— Вспомните-ка, женщины, сколько вы уж отсидели за уголь, который воровали из вагонов на станции? Холодно, говорите? Да, бывает холодно, мороз такой, что сопли под носом замерзают, но на суде вас поучают: «Согревайся, как хочешь, хоть рукой об руку хлопай, а воровать нельзя!» И вот мы терпим голод и холод, да оглядываемся — сколько нас таких. А нас много, и теперь уже не только среди рабочих. Гляньте, вон — в муниципалитете полно полицейских. Сейчас среди них есть один окончивший гимназию, потому как уже и до интеллигенции дело дошло. Только не может вся безработная интеллигенция взяться за резиновые дубинки и угощать ими нас!
— Здорово! — раздался грубый мужской смех. — Валяй дальше! Слушаем!
— Скоро для этой безработной интеллигенции не останется и полицейских должностей. Каждый год школы выпускают новых безработных. Пока у них чистый воротничок, они с нами не пойдут. Но придет время, что и для них не останется иного пути. Господа заботятся о них так же, как и о нас. Вот сейчас угольные бароны из Остравы и Северочешского бассейна объявили в газетах, что принимают на бесплатную практику молодых безработных инженеров — работать в шахтах. Видели, какое благодеяние? Разрешают им работать задаром! Да заодно вытеснить с работы парочку шахтеров, которым надо платить!
— Умно придумано!
— Может, тогда и уголь задаром будут давать!
— Ей-богу…
— …раз инженеры даром будут рубать!
— А что они кусать-то будут?
— Газы да угольную пыль!
— На Нельсоне уже наелись!..
Марек воспользовался паузой, чтобы передохнуть. Быстро оглядел толпу, которая с таким одобрением принимала неумелые взрывы его мыслей и слов, и увидел — с тротуара ему незаметно кивают Петер и Вавро; но вот взгляд его остановился на раскрасневшемся лице матери. Она радостно смотрела на него, в ее глазах тихим пламенем горело удовлетворение, ему даже показалось, что она красноречивым жестом побуждает его продолжать успешное выступление. И он снова ринулся в бой:
— А мы? Разве нам лучше? Каждого из нас время от времени гонят в трудовые лагеря — верно, чтоб мы не разжирели, не сгнили. Работай наполовину задаром, а не хочешь, — вычеркнут тебя из списка безработных, и точка. Живи как знаешь. Нет хлеба — лапу соси! И вот мы стоим и размышляем: как же это так? У нас в желудке голод играет чертову музыку, а на другой стороне господа не худеют, растят себе пузо да мечтают, скажем, как уничтожить тысячи вагонов с зерном, чтоб удержать цены. У нас на сахарном заводе придумали, как сделать, чтобы люди не ели кормовой сахар, — а как они этого добились, вы знаете. Возможно, в сахароварении — кризис. Но почему они всегда отыгрываются только на рабочих, которым с каждым годом снижают заработки, почему отыгрываются только на крестьянах, которым за свеклу платят ниже себестоимости, почему отыгрываются только на потребителях сахара? Ведь эти самые господа нагребли уже на сахаре кучи миллионов — почему же они-то не помогают своим же предприятиям, когда они в тяжелом положении? Но господа только посмеиваются: «Мы всегда возьмем свое!» И так повсюду…