Упоминание о сахаре вызвало множество сердитых возгласов и волнений. Когда последние отзвуки гневных голосов затихли в старых кривых улочках, расходящихся от площади, Марек взялся искать причину безработицы.
— Кое-кто из безработных скажет: «В кризисе виновата машина! Если уничтожить машины, работы хватит на всех!» Но мы должны каждому ясно сказать: машина ни при чем, всему виной неправильное использование машины! Виноваты капиталисты, которые совершенствуют и расширяют механизацию только для того, чтобы выжать еще больше прибылей, чтобы выбросить на улицу еще больше рабочих. А тем, которые еще остаются, они угрожают: «Или вы добровольно повысите производительность, согласитесь на снижение заработка, — или мы заменим вас новой машиной!» Машины не виноваты, товарищи, виноваты сегодняшние владельцы машин! Мы боремся за то, чтобы мы, трудящаяся беднота города и деревни, были…
Грохот оваций прервал Марека, так что он не скоро смог продолжать.
— …и тогда каждая машина станет благом для всего общества! Она поможет сократить рабочее время, повысить зарплату и вместо ежедневной убивающей душу заботы о куске черствого хлеба даст нам возможность жить по-настоящему человеческой, культурной жизнью!
Представитель власти, с которым в начале митинга познакомился Ферко Балаж, подошел к трибуне и, нервно взмахивая рукой, резко проговорил:
— Лишаю вас слова!
А это было и не нужно — Марек уже кончил и, провожаемый криками одобрения, оглушенный аплодисментами, пружинисто спрыгнул с трибуны к своим.
— Только бы всем объединиться! — слышались голоса.
— За общее дело…
— Правильно!
Пока Марек под шумное одобрение присутствующих развивал свою речь, многие из стоявших на тротуарах подошли ближе и слились с толпой, побуждаемые скорее любопытством, чем внутренней заинтересованностью. Только Ковач не дождался конца речи Марека. Да что конец! С самого начала, увидав знакомое лицо оратора, он обернулся к соседу, пораженный неожиданностью, и сказал с неприязнью:
— Э-э, этого я знаю! Большой осел. Пошли отсюда!
Тогда и Ондриш заметил Ковача, который круто повернулся и стал выбираться из густой толпы. Сосед его последовал за ним и, выйдя на свободное место, повторил слова Ковача:
— Ты прав. Пошли отсюда.
— Я пришел не ослов слушать, право! — махнул рукой Ковач. — А этот, который сейчас говорит, этого я…
Его приятель, оборванный, заросший до того, что встретишь в лесу — испугаешься, перебил Ковача:
— Все-то у них: беднота, беднота! Боремся за бедноту! А борются-то только глоткой. Вот и все, что они умеют. Орать только. Где они, коммунисты-то, бог ты мой! Были когда-то, теперь их уже нет. Помню я одну маевку… я тогда работал в имении на Погронье. Время было такое: забастовка за забастовкой, демонстрации — и тут подошло Первое мая. Кое-где митинги запретили, но мы сказали друг другу: будет митинг! И был. Несколько сот мужиков сошлось на берегу Грона, подальше от города. Оратор влез на вербу и оттуда стал говорить, да как! С тех пор я не слыхал, чтоб кто-нибудь еще так говорил. Но только он начал — из города лупят полицейские. «Ребята! — крикнул какой-то умник, — снимай сапоги и штаны! Лезь в Грон!» Разулись мы, стянули портки, забрались в реку. Оратора внесли на плечах, и тот говорил над водой, прямо гром гремел. Полицейские — к берегу, кричат: «Разойдись!» — а мы смеемся. А нам что? Вода в мае не так уж холодна, думаем, невелика беда — ноги помочим. И пришлось полицейским сесть на травку — разуваться. Начали они разуваться, а мы — шепотом один другому: «Как разуются — выйдем на другой берег!» И правда, разулись они, влезли в воду, кричат нам: «Разойдись!» А мы им: «Видите, расходимся!» — а сами на другой берег вместе с оратором, обувкой и портками. Так и носили его через реку, пока он свою речь не закончил. Вот было смеху — на всю округу! Куда там — у нынешних коммунистов кишка тонка… — И приятель Ковача махнул рукой. В этом жесте много было презрения…