— А ты что ж, сосед? Не идешь в город? Послушать умных речей?
Маленец ответил:
— Нечего мне подбирать крохи чужого разума. У меня и свой есть. А ты иди, коли у тебя нету…
И Филипко, скверный мужичонка, раскачиваясь, потопал дальше, крикнув еще на ходу:
— Небось и тебе бы впрок пошло!
И другие шли в город. Маленец провожал их взглядом и только крепче сжимал сухие губы, когда видел, как к городу направляются и Крайчович, и Ратай, и еще некоторые. «Видал? — мысленно посылал он свой гнев вслед Ратаю. — Как вошь, лезут в душу, все-то ему какую-то крестьянскую позицию, или как ее, подписывай… Да мало ли чего! Раз подпишешь, а там и на демонстрации ходи, и кто их знает, через год, гляди, потребуют, чтоб я разукрасил велосипед и отправился с ними в город дурака валять…»
Все это было еще ничего. Со всем бы он примирился, даже с тем, что пришлось остаться дома, что не удалось использовать сегодняшний день для работы в поле. Но самый тяжелый удар нанес ему пополудни священник. Они встретились на задах деревни, и священник прямо спросил:
— А где Агата?
— Думаю, где-нибудь с подругами, — спокойно отвечал Маленец.
— Так-так. С подругами, — кивнул священник. — А с Ондреем она, часом, не встречается?
Будто молнией ударило Маленца.
— Боже сохрани!.. С таким… да тогда она и на глаза мне не попадайся! — с трудом выдавил он.
Священник посмотрел на него взглядом, в котором так и горело резкое осуждение.
— Не встречается? А вы загляните к распятию! — только и сказал он, уходя.
И вот Маленец бежит задами к распятию, в зеленые поля, сердце его истекает ядом, все существо содрогается от сознания того удара, который нанесла его доброму имени родная дочь. Солнце потряхивало золотой кудрявою головою, припекало — он не чувствовал; земля благоухала позавчерашним дождем — он не замечал; жаворонки с высоты стремглав падали до самых борозд на поле — он не видел; в мыслях у него вспухал огромный, гноящийся нарыв, плесень позора пронизала всю душу тончайшими неустранимыми нитями; казалось, вся кровь, обращавшаяся в его жилах, прилила теперь к обезумевшим глазам.
Вон-вон они! Шагают рядышком по зеленой меже: Ондрей что-то рассказывает, Агата смеется…
Маленец не удержался. Вспотевший, задыхающийся, он пробежал еще несколько шагов, потом приложил ладонь к губам и крикнул срывающимся голосом:
— Агата! Агата-а-а!
Она отскочила от Ондрея; видно было, как в отчаянии она схватилась за голову, узнав голос отца, и в диком страхе побежала другой межой к дому.
— Ах ты… такая!.. — Маленец бессвязно извергал из себя накопившийся гнев. — Погоди, я с тобой дома расправлюсь! Ты от меня не уйдешь! А вот ты… так твою… — обернулся он к Ондришу. — Поди сюда, я с тобой посчитаюсь!..
Ондриш, который с самого начала остановился, без страха поджидая Маленца, подошел теперь к нему, глядя прямо в глаза.
— Что вам от меня нужно? — проговорил он спокойно, только жестким тоном.
Этого Маленец не мог вынести. Получи он оплеуху — меньше бы разозлился, чем от такого вопроса. Он шатался от ярости, гнев парализовал его язык. Смешно затопал ногами, которыми уже не мог полностью владеть, поднял над головой кулаки, с трудом заставил ворочаться тяжелый, непослушный язык:
— Антихрист ты… девчонку портить не смей! Еще раз… и я тебе ноги переломаю! Убью тебя и ее, видит бог.
Легкая тень усмешки пробежала по лицу Ондриша, и он еще поддразнил старика:
— Было бы ему на что глядеть… господу богу-то!
— Молчи! Ты…
— Ладно. Скажу вам только одно: Агату не обижайте, это я за ней ходил, она не виновата. А станете ее бить — подам на вас в суд!
Он повернулся и зашагал в поле.
VII
Голос звонка ворвался в класс. Лица восьмиклассников разгладились, мышцы расправились, и в глазах отразилось глубокое удовлетворение. Тишина, наполнявшая класс до самого потолка, улетучилась неизвестно куда. Со стуком отодвигались стулья, робкие вздохи некоторых школьников вызвали улыбки, тела, затекшие в длительной бездеятельности, распрямились.
Гимназисты встали. Стена их тел выросла слишком рано: учитель Вашина еще не собрал свои книги, разложенные на кафедре, не засунул маленький желтый карандашик в свой блокнот, не успел даже хорошенько осознать, что урок кончился. Он поднялся тяжело, с трудом, будто не в силах расстаться со своим местом на кафедре, закрыл блокнот, без которого не обходился даже когда не спрашивал, сложил книги и, окинув напоследок коротким, сухим и всегда строгим взглядом весь класс, пошел к двери.