А Балентка все не могла забыть субботу, когда сезонникам выплачивали скудное жалованье, их робкое недовольство, несколько выкриков, которые раздались уже за воротами, так что их не мог услыхать Ержабек.
«Как бараны, — подумала она, — но Марек прав. Нельзя прямо так… ни с того ни с сего и вдруг — забастовка. Всех бы задавили».
Неподалеку от них полевой дорогой возвращался домой Ержабек. Он озирался вокруг, щурясь от солнца, иногда останавливался, а потом стремительно двигался вперед.
«Когда-то было больше свеклы, — вспоминал он. — Прелоги, Долина, Гафкач, Пекло и Болмок — огромные площади… и все свекла, свекла. Даже людей не хватало». Он посмотрел в сторону этих широких полей. Теперь там зеленела рожь.
Помещик давно перестал волноваться оттого, что сахарные заводы с каждым годом сокращают закупку свеклы. Он согласился бы даже на то, чтобы свеклу перерабатывали на сахар только для внутреннего рынка: знал, что потери земледельцев в этой области компенсировались бы при разумной политике поддержки зернового хозяйства. Существуют же пошлины, импортные лицензии, существует скупка отечественного зерна государством… нет, тут помещики ничего не потеряют! Только Гемери вечно опасается, что без сахарной свеклы жизни не будет. «Нездоровая сахарная политика» — вот его слова. Что ж, может быть, и нездоровая для него. И вообще… слишком он щепетильный, все оглядывается направо-налево, хочет быть честным на сто процентов и забывает, что кое-кто называет это иначе. Наша политика чужда ему. Смешно! Как же без политики-то?..
Зато у него, Ержабека, в последнее время голова полна политикой. Его влияние начало возрастать. Теперь вот директор сахарозавода намекнул ему на возможность стать членом правления. С той поры он ходит горделиво и готов драться за интересы сахарной промышленности даже против самого себя.
Успех вскружил ему голову.
Придя домой, он, едва удостоив взглядом жену, спросил:
— Обедать дашь?
— Придется минутку подождать, — тихо отвечала жена, и зрачки ее расширились. — Только мясо доварится. Сейчас будет готово!
Ее давно удивлял резкий тон мужа. В последнее время у нее возникло неприятное ощущение, что муж отдаляется от нее, что между ними пролегла тень, заслонившая долгое течение спокойных и уравновешенных отношений. Она угадывала, что муж ее расправляет крылья для полета в неведомую высь и не скрывает, что она становится обузой для него, так как не умеет приспособиться. Она страдала и молчала, погруженная в свои мысли, без конца вспоминая жизнь во дворах чешских зажиточных крестьян с их атмосферой близости без притворства, пускай немного скупые и суровые, но всегда естественные нравы тех мест, откуда вышли и они с мужем, чтобы купить в Словакии имение и стать помещиками.
Нет, не могла она сжиться со здешней средой. Став женой помещика, вела большое хозяйство, но как-то вслепую, спустя рукава: хозяйство это ее не тешило. Принимала у себя и ходила в гости, через силу переносясь в чуждую ей атмосферу и ожидая одного: когда все это кончится, чтобы можно было наконец вернуться в кухню или в свою любимую комнату со старинной мебелью, привезенной из Чехии, из отцовского дома, где сменялись поколения ее рода.
Теперь она должна изображать великосветскую даму. К этому ее обязывает положение мужа, снедаемого непостижимыми чаяниями и тщеславием.
Она страдает и молчит — и тогда даже горничной Йожине кажется, что госпожа вовсе не злая, только ее преследует тайная скорбь, которая мешает ей найти теплый тон и доброе слово…
Ержабек пообедал, переоделся, и сказал жене:
— Я иду в город. Если что… впрочем, Бланарик сам все знает!
Замечание это обидело жену. «Бланарик все знает!» На него одного полагается муж — не на нее. Проглотив горечь обиды, спросила:
— Вернешься рано?
— К вечеру, думаю, приду. Сам еще не знаю…
Не попрощавшись, он закрыл за собой дверь и легко, будто оставил за плечами всю тяжесть, перебежал через двор. Выйдя из рощи на вольный простор, в ярко зеленевшие поля, глубоко вздохнул.
В городе у него, собственно, нет никакого дела. Ни в объединении хозяев, ни в банке, ни в секретариате партии. Можно, конечно, зайти к окружному начальнику, потолковать о субботнем волнении батраков. Не мешало бы что-нибудь предпринять насчет Дуды, этого секретаря голодранцев, чтоб не будоражил людей… Впрочем, с начальником он встретится где-нибудь в кафе.