— Что делать? Не говоря о том, что это — в самых насущных интересах государства, повторяю: надо бороться за расширение вывоза сахара. Вот и вся премудрость, за которую вы меня высмеивали и с которой, думаю, вы теперь согласитесь. Будем хоть в нашей области производить свеклу с нормальной прибылью. Тогда хоть частично увеличится занятость рабочих и железных дорог, а эту выгоду нельзя недооценивать. Только сахарным компаниям придется удовольствоваться несколько меньшей прибылью. Тем больше будет у них причин поддерживать существующие цены на сахар на внутреннем рынке. Скажите — разве это не ясно?
— Очень ясно, — согласился Ержабек и прибавил: — Пожалуй, даже слишком просто. Надо только еще найти кого-нибудь, кто заставит сахарные компании пойти на жертвы, согласно вашему идеальному плану!..
Он был рад, что закончил неприятный разговор и одержал верх. Боже, какой щепетильный и честный этот Гемери! О чем только он не заботится!
Или он смеется над Ержабеком, иронизирует над его наглостью?
Не поймешь.
Еще больше обрадовался Ержабек, когда в кафе вошел профессор Вашина. Теперь можно было составить партию в тарок.
Господа уселись за зеленое сукно, и вскоре из того угла уже доносилось только шлепанье карт, похожее на звук шагов человека, вязнущего в грязи.
Ковач совсем опустился. Мрачный, ходил он по городу, избегая людей, ни с кем словечком не перемолвится; попадая же изредка в кучку безработных, которые собирались на углах улиц, — прислонялся к стене да и стоял так, свесив голову и опустив глаза.
Будто он не одной породы с ними. Будто не общая у них судьба. Их речи раздражали его, ему казалось, они попусту мелют языками. Лица безработных, загоревшие на весеннем солнце, светились воскресшей надеждой получить работу, но Ковач давно перестал надеяться, и ядовитый беззвучный смех сотрясал его, когда он слышал, как тешатся мечтами, особенно мужчины постарше.
— Вот уж и стройки зашевелились, — раздался полный упования голос старого безработного.
— Шимко давно работает. Подручным каменщика.
— Работает и Вайда.
— Что ж, может, и мы будем, — заметил старик.
Кто-то засмеялся:
— Старых не берут.
— А молодые работать не умеют!
— У них обе руки левые, вот что!
— Привыкли баклуши бить…
Старики разволновались, защищаясь, нападали на молодых, которые легче сносили свой горький удел и не поддавались тихому отчаянию.
— Будет нам вдоволь работы, подождите малость! — засмеялся лохматый парень.
— Какой работы?
— Дороги строить…
— …и укрепления.
— Когда?
— Да ходят уже слухи, — отвечал лохматый. — Будут нас организовывать.
— Военную дисциплину введут…
— Харчи и крона в день на сигареты.
— Мигом безработицы не станет, — посмеивалась молодежь.
— Хоть не сдохнете. Кормить будут, — утешил их плешивый старик.
— Спасибо большое, — поклонился ему один из молодых. — Хотите, валяйте вместо меня, уступаю вам свое место.
Все засмеялись, только один из пожилых сердито буркнул:
— Ишь ты, какой добрый! Мы-то свое уже отработали. Теперь вы хребет поломайте!
— Вы свое отработали, так ведь и зарабатывали! А нам что — за чечевицу прикажете?
Так частенько пререкались и ссорились безработные. И не было в этом никакого смысла. На две стороны разбивались люди, одинаково битые с одной стороны! Речи эти входили в сознание Ковача и уходили из него, как нитка сквозь игольное ушко, не оставляя никакого следа.
Но сегодня разговор начался совсем с другого.
— Уж это так: пока будут капиталисты, будут и кризисы, и безработица!
— Послушай-ка его! Кризисы-то и проходили, а капиталисты оставались.
— Теперешний кризис — совсем другой!
— Какой, а? Какой другой?
— Ну… другой, и все. Весь мир теперь другой.
— А что делать с капиталистами?
— Выгнать их с фабрик, и вообще…
— Ух какой умный! Ведь чтоб работать, нужен капитал!
— Возможно. Но во всяком случае он не должен быть в руках отдельных людей, он может быть общим, всем на благо.
— Пусть нам только отдадут эти фабрики, мы-то уж справимся!
— Наедимся, напьемся, оденемся — и разом все склады очистятся. А работы будет… ой-ой-ой!
— Правильно! — дружно поддержали все.
— Фабрики нам добровольно не отдадут, за это надо драться! Всем нам!
Ковач слушал необычайно внимательно, ловил каждое слово. Как кошка перед мышиной норкой, подстерегал он, чтоб кто-нибудь высказал мысль, которая давно словно свинцом заполняла его голову, давила на сердце, не давала спать. Но не дождался. Кровь его вскипела, когда он понял, что все поражены слепотой и не видят единственной причины своей беды.