Он недолго думал. Подошел к низенькой калитке — она оказалась запертой. Выругался, поковырял замок топором, но взламывать не стал. «Еще услышат треск», — подумал. Размахнувшись, перебросил топор через ограду и сам перепрыгнул следом. Поднял топор с земли, постоял, прислушался. Озеро тишины не дрогнуло.
Ковач сделал несколько шагов. Рассыпанная по земле солома заглушала их звук. «Нельзя тут долго околачиваться», — решил он и осторожно прокрался к сараю.
Под навесом сарая были сложены плуги и бороны, оглобли нескольких телег торчали вверх, грозя опасностью. Все знакомо, все — как прежде, вот несколько старых бочек, сломанных старых колес, а там, в углу, в дальнем конце огромного сарая — запыленная молотилка.
Взор Ковача будто застлала густая завеса: он всматривался, пытаясь проникнуть сквозь тьму, и…
Ага, вот он! Молодой месяц разорвал тучу, лучи его скользнули во двор и упали на черную машину у сарая. Ковач вздрогнул, подскочил к трактору. Ему хотелось схватить его, как человека, за горло, сдавить, швырнуть наземь, прижать коленом и душить, но трактор молчал, неподвижный, будто выжидая, черный тяжелый капот мотора походил на угрюмую морду злого бульдога.
Одним взглядом, злобным и ненавидящим, окинул Ковач трактор; топор взвился над головой и мощно обрушился на рулевое колесо. Оно покосилось; еще удар, второй, третий — согнулась рулевая колонка. Ковача оглушил гнев и безумная радость первого успеха. Топор взлетал над головой и с сухим треском падал на рычаги. Бух! — скривилась педаль сцепления, бух-бух! — отлетела рукоятка скоростей. Раз-два! Двух тяжелых ударов хватило, чтоб скрутить и вывернуть педаль акселератора…
Дикий вихрь бушевал в душе Ковача, не давая опомниться. Ковач был ослеплен бешеной страстью убийцы, который зверски расправляется с врагом, убивает не одним ударом, — Ковач по частям крушил воплощение своего несчастья, нанося удар за ударом мнимой причине своего отчаяния.
Трах! Трах! Трах!
Прежде чем осознать свою неосторожность, из-за которой он не слыхал даже скрипа ворот во дворе, Ковач заметил во тьме еще более темную тень человека, промелькнувшего мимо силосной ямы. И, застыв от ужаса с топором над головой, он в долю секунды узнал Ержабека, возвращающегося из города.
Он отскочил в сторону.
— Стой!
Вместо ответа Ковач низкой, стремительной дугой метнул топор в Ержабека, повернулся и, не помня себя, кинулся к ограде.
Тррах-ах-ах!
Ковач не видел вспышки, не слыхал выстрела, только коротко вскрикнул и схватился за запястье. Подпрыгнул, оперся руками на ограду, вскочил… Но правая его рука подломилась от страшной боли, и Ковач мешком перевалился на другую сторону.
И бросился бежать.
Он мчался напрямик через поля, к городу, в ушах шумело, перед широко раскрытыми глазами плавали черные круги. Руку жгло как огнем, он обхватил ее, стиснул запястье и почувствовал, как между пальцами по капле сочится липкая, теплая кровь. Он сильнее зажал запястье, не останавливаясь, спотыкаясь на межах, в ямках, в мягкой пахоте, в колеях проселочных дорог — и все бежал, бежал, пока не увидел первые огни предместья.
Он очутился на том месте, откуда вышел. Из трех окон трактира льется свет, желтый, как липовый мед, окна отворены, и крики гуляк сливаются с охрипшим голосом граммофона.
Ковач прислонился к перилам моста и впервые глубоко перевел дыхание. Напала слабость — лечь бы сейчас под дерево, закрыть глаза и уснуть… Только вот проклятая рука болит, и кровь течет… Кровь слепила пальцы, которыми он сжимал раздробленное запястье, и когда он немного разжал их, сразу почувствовал, как она мощными толчками хлынула из раны.
От приторного запаха ему стало дурно. «Артерия!» — промелькнуло в голове, но эта мысль пришла откуда-то издалека и не достигла сознания. Он едва держался на ногах. Началась икота, во рту держался едкий запах выпитого алкоголя. Голова трещала. Он был весь в огне.
Взор, наполовину невидящий, скользнул с моста на темную гладь воды.
Вода!
Вода!
Он встрепенулся, оторвался от перил и поплелся с моста — смыть с рук кровь и освежить горящую голову.
Но он споткнулся, с коротким вскриком взмахнул руками и тяжело, без чувств, повалился лицом в болотистую воду.
На левом берегу однообразно звенели кузнечики, покойно дышали широкие тучные поля, их жирные соки превращались в молоко и хлеб; на правом берегу, в темноте, мигал огнями город, словно таинственная трясина с блуждающими огоньками. А Ковач ничего не знал, он лежал неподвижно, не ведая уже никаких радостей жизни.