Он смотрит — и не видит, не воспринимает ничего, зато слушает, стараясь уловить обрывки разговоров крестьян. А они похваливают хорошую погоду, обращая взгляды туда, где за рядом домов, за зелеными садами буйствуют на полях сочные листья свеклы; крестьяне кивают головой, и у каждого на лице разлито довольство.
Потом кто-то из них обернулся к дому священника, и Вавро, прислонившийся к старой акации, услышал такой разговор:
— Как-то там сегодня…
— …лишь бы дельного выбрали…
— Говорят, много их…
— Лучшего бы надо…
— …да уж выберут…
— Наверное, Звары сынка…
— Да ну его!
— …а почему не из своих?
Вавро показалось, будто последние слова адресованы прямо ему. Он внутренне содрогнулся, что-то обожгло его, потом ударило. И правда — почему не из своих? Но что же тогда делать ему? И где такое место, где он — свой?
По шоссе подходил Петер. Он уже издалека заметил Вавро, взмахнул руками, будто порываясь бежать к нему, обнять друга, но руки его упали и он только ускорил шаг и улыбнулся. Но когда он подошел совсем близко, эта улыбка затерялась где-то, и на глаза опустилась странная тень — какая-то мысль, нежданная и хмурая, засела в них, заслоняя первую радость.
Вавро, увидя Петера, пошел было ему навстречу, но теперь остановился как вкопанный, с виноватым выражением, ожидая мгновения, когда вся их дружба рассыплется хрупкой стеклянной безделушкой. Вот она, грустная, разочарованная улыбка Петера, вот уже раскрываются его твердо очерченные губы, — сейчас конец…
— Вавро!
Ветер отнес в сторону этот единственный возглас, сорвавшийся с уст Петера. Последовало долгое удивленное молчание, и Петер выдохнул:
— Зачем ты здесь, Вавро? Может, и ты… у нас тут сегодня выборы.
Растерянно забегали глаза Вавро.
— Да, Петер, да… я тоже…
Петер положил обе руки на плечи друга, грустно на него посмотрел и хотел что-то сказать, да не смог — горло сжалось; опустил голову.
«Выше голову! — хотелось крикнуть Вавро. — Выше голову! Послушай, если хочешь, я сейчас пойду и откажусь!»
Но и Вавро был не в состоянии произнести что-либо. Как в кошмарном сне: хочет крикнуть — и не может, хочет броситься к дому священника — и не двинулся с места, ноги увязали в черной трясине собственной измены, разверзшей свою страшную пасть…
Тогда Петер собрался с силами, глянул на Вавро и проговорил:
— Друг! Почему ты заранее не пришел ко мне, не сказал? Я бы не стал подавать заявления, я бы не…
— У тебя больше прав, чем у меня! — воскликнул Вавро под наплывом внезапного чувства. — Ты здешний, вот и они так говорили! — он кивнул на кучку крестьян.
И словно разом незримые крылья вознесли его высоко — он стал легким, бесплотным, и легким стало его сердце, оно забилось быстрее, — давняя старая дружба подняла его к сверкающим облакам, и никогда еще солнце не золотило эти облака так, как сейчас. И тут Петер четко произнес то, чего не мог выдавить из себя Вавро:
— Я пойду сейчас… наверное, еще успею… и скажу, что забираю свое заявление! — И он побежал к дому священника.
Вавро кинулся за ним.
— Не ходи! Не ходи, Петер! Все равно я не один… нас там двадцать!
Они не успели добежать до дома священника.
Дверь его отворилась, вышло несколько человек: то расходились члены совета приходской школы; священник с неизменно приятным розовым лицом попрощался с ними и, возвращаясь в дом, подошел к роскошной цветущей розе, понюхал ее, сладостно прикрыв глаза.
Стоявшие на площади крестьяне обступили выборщиков.
— Ну… как дела?
— Кто будет учить детей?
Петер с Вавро подоспели к ним как раз, чтобы услышать скупой ответ:
— Какая-то барышня из города.
Петер и Вавро переглянулись, — они все-таки были удивлены.
— Барышня? Почему не из наших? К примеру, Звара…
— Она, слыхать, знает толк в музыке, — начали объяснять выборщики.
— И по закону божьему у нее лучшая отметка.
— Стало быть, барышня…
— Ага. Какая-то… Квассайова.
— Гм…
Крестьяне стали расходиться, и вскоре площадь будто вымели.
Петер и Вавро двинулись в город. Уже за деревней, в зеленых свекловичных полях, среди коричневых пластов перепаханной стерни, среди мирного, безмолвного простора, где ничто не давит, ничто не гнетет человека, где только земля, небо да ветер, Вавро остановился и сказал:
— Видишь, зря ты хотел отказываться. Но все равно… спасибо тебе!
Он крепко сжал руку Петера.
— Значит, Аранка, — задумчиво проговорил Петер. — Музыка и отметка по закону божьему. И не поверишь, что может решить дело… Бог с ними! Попытаемся еще где-нибудь.