— И я еще попытаюсь. Только об одном прошу тебя, Петер…
— О чем?
Вавро улыбнулся, как человек, прошедший через большое страдание:
— Никогда больше мы с тобой не должны добиваться одного и того же места!
В тот день надежды матери Вавро дали большую трещину. Словно прорвалась плотина у пруда. Столько лет связывала она добрую надежду с одной целью, надежда накапливалась по мере того, как время уходило, приближая день выпуска сына из гимназии. Каждый раз, вставая для нового дня, заполненного тяжелым трудом и усталостью, она черпала силы в трепетных искорках, которые отражались в зеркальной глади ее надежды, подобно тому, как солнце вспыхивает на поверхности пруда, подбивая рыбок играть и птиц радостно петь.
И вот плотина прорвалась. Надежды, собранные по мелочам за долгие годы, утекают через трещину, и на глазах понижается уровень воды…
— Почему они выбрали именно эту? — в отчаянии спрашивала она Вавро. — Почему? Ей ведь нет надобности, дома у нее есть все, что пожелает! Почему?
— Не знаю, — пожал плечами Вавро. — Должно быть, священник вам правду сказал — в расчет принимают условия жизни кандидатов… А условия Аранки Квассайовой, видимо, гарантируют для них хорошее воспитание и мало ли что еще. И потом, она умеет играть, сможет заменить заболевшего органиста, и по закону божьему у нее пятерка…
Вавро выплевывал эти доводы, подобные каплям яда, хотя он старался подавить негодование, не растравлять первую рану матери; потому он добавил:
— Это еще не конец. Попрошусь в другом месте — может, что и выйдет. Пошлю заявления сразу в несколько адресов…
Все эти дни Вавро только и делал, что переписывал в нескольких экземплярах свой аттестат и личную характеристику. Ужаснулся, подсчитав, сколько денег уйдет на гербовые марки — ему представлялось, сколько квадратных метров пола должна вымыть мать, сколько корыт белья перестирать, чтобы заработать такую сумму! Но делать нечего — руки матери были единственным источником их доходов, а руки Вавро пока не нужны были миру.
Стоял конец лета, позлащенный усталым солнцем; все засыпало, наливалось сладким соком. Сладкой была земля, отягощенная сочными дынями, сладкими были ветры, прилетавшие с юго-востока и бродившие над краем, ветры, в которых веяло сладостным ароматом восточных стран, истомой узких восточных очей…
Конец лета пропитан сладостью.
Только для Вавро все так горько…
Только ли для Вавро? «Кричите, требуйте, вы будете не одиноки, сегодня уже миллионы кричат и требуют!» — часто вспоминались ему прощальные слова Барны. И когда Вавро, проходя по городу, видел все на тех же перекрестках все тех же людей с праздными руками и рассеянным, отсутствующим взглядом, — он чувствовал, что и сам принадлежит к ним. И если он рассылал свои просьбы о работе по почте, то это было то же самое, что делали те люди, регулярно являясь на биржу труда, шатаясь от стройки к стройке, от фабрики к фабрике, от дома к дому — там и тут одно общее стремление ухватиться хоть за какую-то возможность жить, выплюнуть хоть частицу этой бесконечной горечи, получить из сладкой руки жизни хоть маленький кусочек сахару…
Но сомкнута эта рука, сжата в кулак, — и Вавро, и все те люди на перекрестках города, миллионы людей на городских перекрестках всего мира, в отчаянии рвутся вперед, обгоняют друг друга, пытаются муравьями проползти в сжатую ладонь жизни, в которой они чуют кусок сахару…
Вавро редко выходил в город, но всегда на перекрестках было людно. Иногда он встречал здесь и Марека и, задержавшись поговорить с ним, спрашивал:
— Ничего?
— Ничего! — встряхивал Марек головой. И молча устремлял взор в пространство.
Давно минули весенние дни, которые вроде бы обещали работу. Ложной оказалась весть, будто ожили стройки, неправдой было, что работы прибавилось. Этот год проходил, как и прошлый, и надежду, взращенную солнечными весенними днями, затуманила дремотность золотой осени. По мере того как уходило время, скупее становились разговоры людей на перекрестках. Ожидали зиму, — а эта могла быть только худшей из всех прошедших.
— В горах все же лучше… — считали одни.
— С чего бы? У них там одна картошка.
— А у тебя она есть? И картофелины-то не найдется!
— Ну, что ж…
— Сидеть нам голодным, что в горах, что в долине.
— У них там хоть дрова есть, кругом лес.
— Это верно. У нас одна солома. А что это за топливо!