— Почты? Нет, не было, — отвечает Вавро.
Глыба молчания упала между ними.
Нет…
Клатова как в полусне повторяет это очень короткое и злое словечко. Она повторяет его уже больше месяца, каждый день оно у нее на языке, и кажется ей, что словечко это давно должно бы сгладиться, утратить острые грани — как галька, обточенная быстрым течением. Но оно все еще острое, с каждым днем все острее и тверже, с каждым днем ранит ее глубже и болезненнее…
Нет…
Вавро отправил еще три ходатайства о должности учителя — сроки выборов миновали, а это твердое, острое словечко все царапается. Никто не зовет Вавро Клата, никто в нем не нуждается…
Нет…
Слово малое, маленькое, но тяжелое, как величайшее оскорбление и унижение; падая, оно зарывается в землю, выбивает глубокую черную яму, страшную пропасть, и стоит над нею Клатова, бедная поденщица и прачка. Ледяным течением сносит ее в эту черную пасть, и она падает, падает, падает все глубже, и нет помощи, ночь и безнадежная пустота обнимают ее.
Мать вошла в комнату. Вавро накрывал на стол, на нее пахнуло запахом картофельного пюре и жареного лука. Комната дышала теплом. Клатова села за стол, сложила руки на коленях, — две сломанные ветки, — вся она была такая беспомощная, слабая и маленькая — просто кем-то брошенный узелок…
— Сегодня приходили примерять Аранке меховое пальто, — проговорила она словно с другого, далекого берега. — Квассайова говорила: почему бы девочке не одеваться хорошо, раз она зарабатывает…
— Что ж, и зарабатывает, — вырвалось у Вавро. — Только и мы с вами кое-что доплатили за эту шубу!
— Представь — почти за три тысячи крон! Нам бы этих денег хватило чуть не на целый год… ну, на девять месяцев во всяком случае. И это справедливость, боже ты мой!
— Кажется, всюду то же самое, — кивнул Вавро. — Три заявления послал, и никакого ответа. Видно, и там какая-нибудь Аранка под рукой…
Они молча принялись за еду.
Вавро пододвинул к матери крыночку молока.
— А ты почему не пьешь?
— Спасибо. Я не буду.
Он бы с удовольствием выпил молока, но вспомнил, что тогда утром не хватит на кофе, что он должен учитывать каждую каплю. «Я ведь ничего не заработал, — думал он, — значит, и есть не имею права». Эта мысль торчит в нем обломком скалы, глыбой горчайшей соли, которая растворяется и наливает горечью всю его наболевшую душу.
Он чуть не забыл, что с нетерпением ожидал мать только затем, чтобы поделиться с ней своим новым планом.
— Я просматривал газету, которую вы вчера принесли, и там кое-что нашел.
Он развернул перед ней местный еженедельник и показал раздел объявлений.
— Бирнбаум ищет помощника в канцелярию…
— Который Бирнбаум? — спросила мать, заглядывая в газету.
— Экспедитор.
— Помощника в канцелярию? А что это за работа?
— Ну… всякая. Наряды на грузы, да мало ли что. Это уж мне покажут. Я этого не боюсь.
«Я этого не боюсь», — говорит он, а у самого такое ощущение, будто стоит он на скользкой слякоти, на предательской трясине, не имея под ногами твердой почвы, и опереться не на что, и он не решается сделать шаг, который привел бы к цели. Вавро все острее чувствовал, что гимназия не подготовила его ни к чему. Сунула в руки аттестат зрелости, но не дала того, что отличает зрелого человека: способности приступить к работе с необходимым запасом профессиональных навыков. Он обвинял школу несправедливо, но все же обвинял, потому что хотел работать и жить, а он не знал толком, как это делать. «Если б я окончил какую-нибудь профессиональную школу, было бы все иначе, — думалось ему. — Хотя… кто знает, нынче все вывернулось наизнанку».
— Что ж, попробуй, — сказала мать. — Это было бы неплохо. Только об оплате они не упоминают.
— Да. Вряд ли плата высокая.
— Хоть что-нибудь…
Хоть что-нибудь… Она выговорила это совсем тихо, но внутри ее бушевал отчаянный крик: хоть что-нибудь! Хоть маленькую помощь… ведь я уже не могу одна!
— Завтра пошлю заявление, — решил Вавро.
— А не поздно ли? Газета, верно, старая…
— Нет. До десятого октября. А сегодня — третье.
— Попробуй, — повторила мать. — Господи, приходится хвататься за что попало!
В тот вечер Вавро написал просьбу в фирму Бирнбаум. И когда писал, было ему грустно, словно расставался он с чем-то дорогим, со знакомым образом, на который долго смотрел, с той средой, с которой сжился уже, пускай только в воображении. Прощайте, дети, прощайте, льняные волосики, смешные вздернутые носики, прощайте, книги и пособия по методике! Прощайте, мне пора, меня пробудили от сна, а день — холодный, трезвый и сырой.