— Мама!..
— Что тебе?
В эту неделю — решающую неделю — Вавро пришел к новой мысли, и теперь ее высказал:
— Вы ходили к священнику, но это не помогло. Так что к Бирнбауму не ходите.
— А я и не думала. Захочет — возьмет тебя, а не захочет, тогда уж и не знаю… Боже мой, боже мой, как же мы только…
Она не закончила. Боль камнем встала в горле, не пропуская слова.
Мать в тупике. Ничего не видит, жизнь обступила ее толстыми стенами, высокими, циничными в своем молчании. Пускай кричит, зовет на помощь — никто не отзовется, никто не поможет, только в высокие холодные стены будет, словно в бездонной пропасти, биться ее отчаянный голос, отдаваясь безучастным эхом.
У Вавро еще хватит сил хотя бы на то, чтоб вытянуться, подняться на цыпочки, попытаться заглянуть через стены. Но пропасть слишком глубока, а стены не прозрачны. Он только воображает, будто видит дальше матери, будто в неведомой черной мгле теплится маленький огонек надежды — на самом деле нет ничего, это только его собственная жажда жизни тлеет, выбрасывая временами кроваво-красные искры.
А искры нужны. Октябрь скалил зубы, из его холодеющей пасти дул морозный ветер. Жизнь засыпала, — но что делать тому, кто еще не жил?
Что делать Вавро Клату?
За два дня до срока, когда должен был прийти ответ от Бирнбаума, мать вернулась с работы изнеможенная, измученная заботой.
— Господи, мальчик, мне так плохо… Я уже не справляюсь! Думала я об этом экспедиторе, и вдруг мне пришло в голову, что надо бы тебе пойти туда представиться, показаться им, поговорить…
— В объявлении этого не требовалось, — отвечал Вавро. — Еще подумают, что я навязываюсь.
— Правда, тебе и пойти-то не в чем! Вот чего я испугалась!
— Как? Не понимаю, мама…
— В старом зимнем пальто идти нельзя, что они подумают? А на новое денег нет…
Вавро задумался. Потом встал, открыл шкаф и вытащил свое обтрепанное пальто, кое-где заботливо заштопанное и залатанное, — но все же старое. Они рассмотрели его со всех сторон, но напрасно: и с лица, и с изнанки его коснулись годы, в течение которых оно служило.
— Что делать, — сказал Вавро, и тон его стал равнодушным. — Какое есть, такое и есть. Лучше не станет… Кажется, его уже перешивали и перелицовывали.
— Да, — отвечала мать, будто в этом ее вина.
Еще раз оглядели вещь.
— Хоть воротник бы новый сделать… Этот уже никуда не годится.
— Не успеете, — возразил Вавро, но хотел он сказать совсем другое: он боялся, что мать не сумеет заменить воротник, обтянуть его новой материей, что такую починку может сделать только портной; но тут же он подумал, что и в мыслях не должен касаться этого вопроса, — это означало бы новые непредвиденные траты.
— Лучше всего сюда, думаю, подойдет бархат. Черный бархат. Пожалуй, найдется лоскуток в сундуке.
Вавро еще раз попробовал отговорить ее.
— Да не хлопочите вы, мама. Мне гораздо приятнее, чтоб вы хоть немного отдохнули. Чего зря новую работу придумывать!
— Зря? Как же зря-то? В таком пальто ты и показаться не можешь, нет, нет! Сейчас вот поищу кусочек бархата и завтра починю воротник, хотя б пришлось до полуночи просидеть…
Делать нечего. Она решила, и Вавро перестал возражать.
Была бы хоть погода получше! Еще бы пару теплых осенних дней! Он бы уж согласился, пошел бы представиться Бирнбауму — теперь он признает, что мама права, что это только естественно и незачем об этом специально извещать в объявлении. Но как пойти в старом, школьном еще костюме, из которого он уже порядочно вырос? А спрятать эти короткие рукава под пальто, — тогда на виду будет воротник, потертый до невозможности и пропотевший. Что ни делай — не скроешь свою бедность и нужду, а с нею ничего не выиграешь.
Пришлось ждать.
На другой день вечером Клатова чинила пальто сына.
— А то глянут на воротник, — рассуждала она, медленно и осторожно втыкая иголку, — и мало ли что о тебе подумают. Вид неприятный, а бедностью не оправдаешься. Недаром говорится, что платье делает человека.
Вавро слегка улыбнулся.
— Это только так говорится, на самом деле это неверно.
— Почему же тогда все отдают предпочтение хорошо одетому?
— К сожалению, так. Но и воры ходят в хорошей одежде. Чем больше вор, тем лучше одевается. Нет, платье ничего не говорит о человеке. Наоборот, оно скрывает его, даже самого худшего и никчемного.
Клатова шила, но пальцы ее будто кто-то склеил. За день работы она намучилась, страшно устала. Руки, вынужденные долгое время таскать тяжелые ведра, скрести щеткой полы да стирать в щелочи горы белья, отвыкли держать иголку. Да если б только руки — все тело было, как разбитый корабль, который с утра до вечера швыряют мощные волны, прибивая к ночи в тихий затон, на милосердное ложе дома, — пока не начнется с утра новый прибой.