На сей раз я мог обнять Розку раньше, чем думал: она стояла перед калиткой, закутавшись в платок, и дрожала от холода. Это меня немного встревожило.
— Что ты тут делаешь?
— Давно поджидаю тебя! Иди скорей домой, скорей!
«Что-то случилось!» — блеснуло у меня в голове, но спросить я не решился. Сейчас же подумал о Наде, — эта неугомонная девчушка всюду бегает, во все сует свой любопытный носишко… Охваченный тревогой, я в два прыжка очутился дома.
Слава богу, с Надей ничего не случилось! Еще в сенях услышал я ее радостный визг и смех, а войдя в кухню, чуть с ног не свалился.
Боже ты мой! На чьих коленях она прыгает?!
Да ведь это… если не ошибаюсь… старший Козлов!
И впрямь то был Иван Козлов, а другой, который щекотал Наденьку так, что она давилась от хохота, был Дюрко Драбант!
Подумайте только! Вот так встреча! Сколько вопросов, оставшихся без ответов! У меня они вырвались все сразу — так уж всегда бывает, когда тревога и страх внезапно сменяются огромной радостью.
— Иван! Дюрко! Ах вы, мои милые!.. — закричал я, обнимая обоих. — Вернулись, целые и невредимые!
— Вернулись, — ответил Козлов, — и даже нас стало еще больше…
— Где же вы?
— На Большом Болоте, — сказал Дюрко. — В сарае.
— Ну, рассказывайте, где вас носило! — я не мог укротить своего любопытства, хотя тотчас понял всю неуместность и необъективность вопроса.
— Сразу не скажешь, — проговорил Дюрко таким тоном, словно имел за собой сотни боев и тысячи километров. — Все время меняли места — нынче здесь, а завтра там…
Я едва удержался от смеха. Видали, какой герой! И вспомнилась мне июньская ночь, когда мы с Розкой несли на Большое Болото продукты для наших парашютистов, вспомнился и рассказ Козлова о том, как нашли они Дюрко, спавшего под елью. Давно ли это было? Еще и полугода не прошло! Был тогда Дюрко беспомощным жучком, и теперь — гляньте: да у него на подбородке уже кое-где волоски выросли, и не пищит он теперь, голос его приобрел мужскую окраску, и взгляд стал тверд… Мужчина!
Иван глянул на него так, словно хотел сказать: «Но, но, Дюрко, не хвастайся!» — но промолчал, а на мой вопрос ответил:
— Мы сейчас от Поляны пришли. Немцы нас вытеснили…
— А здесь они вас поджидают, — вспомнил я слова Панчика. — Думают, все вы так и сунетесь им в петлю!
— Пускай ждут! — засмеялся Дюрко, однако Козлов хорошенько взвесил свой ответ:
— Что ж, кто попался, тот попался. И побили многих, это правда. Только ваши немцы могут укладывать вещички. Кончилось их время.
В самом деле! Эти слова подтвердились раньше, чем мы осмеливались надеяться.
На четвертый день после большого боя на Обрубованце и всего того, что затем последовало — после массовых расстрелов партизан и зверского истребления цыганского племени, Янко Крайча прислал ко мне специального гонца с вестью, которая меня радостно поразила.
— Вчера из деревни ушли танки и машины. Сегодня уходят последние пехотные части.
— В каком направлении? — спрашиваю гонца.
— Одни в город, другие через Шопик… Говорят, еще вернутся.
Я расспросил о настроении в деревне, обо всем, что могло интересовать отряд Козлова и других, кто укрывался по горам, и узнал: как только первые немцы выбрались из деревни, люди бросились в долины и леса — спасать раненых, собирать оружие…
Ах, милые вы мои, я мог бы сразу поведать, что я тотчас предпринял, как послал радостную весть о Дюрко старому Драбанту и что велел передать на Большое Болото, — но нет, не стоит обременять ваши записи подробностями о совершенно естественных делах. Тем более что наконец-то я подошел к тому, что произошло тотчас после ухода немцев; когда б ни вспоминал я об этом случае — он глубоко меня трогает.
Правда, я не был очевидцем и в жизни не видел человека, который играл тут главную роль, — но спросите любого ребенка, и он скажет вам, как было дело.
Ну, так слушайте.
Как я уже сказал, после ухода немцев люди побежали в лес. Поверьте, прогулка была не из веселых: вы слышали ведь, погода стояла скверная, холода начались раньше обычного. Дожди, мокрядь, в ямах да на открытых местах уже порядочно намело снега, и студеные ветры словно с цепи сорвались… Повыше в горах так уж и казалось, что на свете только и есть, что снег да мороз. Снег, мороз и метели… Но что для наших! Не обращая внимания на непогоду, они доходили до Толстого Явора и до Сиглы, предавали земле убитых, разыскивали раненых, уносили их в деревню, укрывали по домам. Таких было человек сорок. Вот это надо вам отметить.