Куда он бежал? Господи, да ясно куда! Шмыгнул к опушке, увязая в глубоком снегу, а добравшись до места, где немцы его уже не могли видеть, спустился к дороге. Снегу было выше колен, местами даже до пояса, снег забился ему в сапожки, но Мишко бежал, бежал словно обезумевший, бежал на выселки, где по домам прятались солдаты и партизаны.
Скорее всего именно страх не давал ему передохнуть — страх, что будет дома. И Мишко, раздвигая сыпучий снег, перепрыгивая через сугробы, совсем уже задыхался и временами, свалившись в ледяной пух, метался в нем отчаянно, как подстреленная птичка.
Но он снова поднимался! Поднимался — и бежал дальше…
Никогда еще он так не бегал. И никогда еще эта знакомая дорога не казалась ему такой бесконечной. Бедняжка! Он уже совсем выбился из сил… Уже и ноги не двигались… Господи, когда же доберется он до первого дома?
Ну, еще немножко! Еще несколько шагов!
И он вскакивал снова, и снова падал в снег, и вставал, и бросался вперед, но когда завидел он первую хату выселок, силы вовсе оставили его, ноги его подломились, и Мишко, раскинув руки, свалился посреди скользкой дороги.
К счастью, в той первой хате расположились партизаны, и у окна сидел их часовой. Увидев упавшего мальчика, партизаны выскочили из дому и бросились к нему.
— Что с тобой, парень? В чем дело? — заговорили все разом, поднимая бедняжку. — Ты чего прибежал?
А Мишко и говорить ничего не мог — пришлось им подождать, пока он переведет дух. И тогда у него вырвалось:
— Немцы в деревне!.. Венгра взяли!..
И, совсем ослабев, он заплакал.
Нет нужды говорить о том, что последовало. Мальчика внесли в дом и в одну минуту подняли тревогу. Ну и народу вывалилось из хат! Партизаны, венгры, солдаты из бригад, даже кое-кто из жителей похватали оружие и — марш в деревню! И вовремя они подоспели, ей-богу! Немцы сбились в кучку перед трактиром, и наши напали на них сбоку. Трах! — И без долгих размышлений послали им первое приветствие.
Хлоп! Свалился первый немец, вскинув руки. За ним — другой, третий. Эти трое уже не поднялись. Зато остальные семеро разбежались с криком, как куры, укрылись по придорожным канавам.
Эх, да если б они даже в земные недра прогрызлись и землею прикрылись — ничто бы им не помогло! Они оказались в западне.
— Руки вверх! — закричали им партизаны.
И немцы сдались, продлив себе жизнь на несколько минут, — до вынесения приговора в штабе.
Понятно, не одно любопытство заставило немцев заглянуть в наши кастрюли. Эти январские дни были для них очень тяжелы. Русские теснили их к Римавской долине, к Мураню — да что проку! И там, перемешавшись со своими тыловыми частями, они уже не могли остаться. Отражая атаки русских, они постепенно отходили, ища временного прибежища по городкам да селам. Бессмысленность сопротивления пробуждала в них жестокость и ярость. Огонь русских с фронта, партизанские налеты в тылу, мороз, метровый снег, и горы, и леса без конца, без края… да, тяжело давалось им проклятое отступление от былой славы. В хорошей они очутились каше…
То-то и вспомнили они о нашей деревне, надеясь разместить в ней кое-какие части. Вскоре после того, как Мишко Стрмень совершил свой подвиг, выслали они в нашу сторону разведку из шести человек с задачей обеспечить у нас размещение ста шестидесяти человек и девяноста лошадей.
Ого! В хорошенький попали бы мы переплет, если б кто открыл им из страха, как мы тут обращаемся с их братом! Дали бы они нам жару!
К счастью, Лищак недаром выбрал для своей милицейской команды таких ребят, которые любили не только оружие и опасности, но еще и хорошую игру. Ребята были острые, прошедшие военную подготовку, а кое-кто из них имел уже и фронтовой опыт; горячие были головы и, надо сказать, порой такие штуки откалывали, что их собственные родители только руками всплескивали. Но Лищак был ими доволен и, требуя дисциплины, прощал удалые выходки своих подчиненных.
Не знаю — меня не было в деревне, когда все это происходило, и я не видел собственными глазами, какая участь постигла ту немецкую разведку. Я опоздал всего на несколько минут и еще ясно слышал выстрелы, — если не хочу врать, что учуял и запах пороха.
А пришел я потому, что Безак послал меня узнать, что там творится, но я подоспел к шапочному разбору. Отправляя меня, Безак еще предупредил: «Смотри, осторожней, не нарвись на пулю!» Ему было известно, что фронт и тылы его передвигаются, знал он и то, что немцы полезут к нам хотя бы обогреться и покормить лошадей.