В то время как кипы мертвой исписанной бумаги циркулировали по городам, районам и Братиславе, трактир Минарика переживал небывалый подъем. И по сей день никакого разрешения на торговлю спиртными напитками не было, но при хорошем отношении это не помеха. Любителей азартных игр он препроводил в маленькую каморку, где они могли спокойно, без свидетелей, повышать ставки сколько заблагорассудится, девиц до поры до времени убрал, чтобы загладить дурное впечатление о своих первых шагах и в угоду своим политическим друзьям. Они заглядывали сюда из приличия, чтобы, как говорится, поддержать собственное предприятие, но благодаря находчивости и ловкости Минарика частенько уходили отсюда только под утро. Находились и такие, кто весьма высоко оценивал свою подпись под рекомендацией комитета в пользу трактира, и тогда Минарик понимал: на количество выпитого придется закрывать глаза.
Районный начальник прекрасно знал о процветании трактира. Наслышан был о нем и судья по уголовным делам Караба… но молчал как могила. Высшее начальство рисковало уронить свой престиж, если бы вникало во всякую мелочь, к тому же оба они не какие-нибудь полицейские. Они предпочитали придерживаться формального разделения обязанностей и ждать, пока полиция не укажет на замеченное ею нарушение закона или преступление.
Так было в городе.
В деревню в это время широким потоком хлынул денатурат. Многолетней давности запрет на вольную торговлю спиртом грозил лишь в законах и постановлениях. Не существовало такой силы, которая могла бы поставить заслон губительному потоку. Даже если вдоль всей границы выстроить сотни жандармов, им не удалось бы пресечь это ужасное зло, пока еще скрывавшее свое жало. Жандармы могли задержать одного-двух контрабандистов, но невозможно было прочесывать состав за составом, направлявшиеся из Силезии, невозможно было разведать все потайные тропки в лесных чащах, по которым народу доставлялось дешевое лекарство от всех его недугов. Продавали его по двадцать пять — тридцать крон за литр, а из литра спирта получалось три литра зелья, от которого прошибала слеза и драло горло — настолько оно было крепко.
Винцо Совьяр, правда, сам его не пил. Ему незачем было пробавляться дешевкой. С тех пор как Твардек подбил его на спекуляцию, Винцо уже не был стеснен в средствах. Торговля у него у прохвоста шла очень бойко. Снабжал денатуратом все свадьбы, подкреплялись им крестьяне и батраки во время жатвы, и все-таки очень многие из тех, кто его пил, не имели понятия, откуда он берется. Ну, естественно, жандармы понапрасну шныряли по деревне: они не могли найти виновника, поскольку не было и жалобщика.
Трактирщик Чечотка, все больше снедаемый коварной болезнью, часто сиживал на завалинке, греясь на осеннем солнце, но иногда вынужден был по нескольку дней лежать в постели почти без движения. Трактир перестал его интересовать, он ушел в себя, и соседи, приходившие к нему посудачить, замечали странную вещь: Чечотка больше чем когда-либо… задумывался о смысле жизни. А коли в здешних краях, где ни у кого нет и минуты свободной, человек начинает задумываться о смысле жизни, это не к добру. Всем вдруг бросилось в глаза, что Чечотка худой и желтый, хотя лицо его и всегда-то было таким, что голос его звучит как-то глухо, точно из-под земли, хотя голос у него никогда не отличался звонкостью, и что руки у него ослабли и побелели, хотя кто же не знает, что Чечотка уже много лет не занимается физическим трудом.
Чаще всего к нему захаживал Винцо Совьяр. Зная, что Чечотку с каждым днем все пуще изводит коварная болезнь, которая иной раз подарит ему недели две передышки и надежды, чтобы затем уложить пластом и вымотать из него всю душу, Винцо дорогой придумывал какую-нибудь шутку, чтобы избежать разговоров о болезни:
— У вас как в большом ресторане… гостей полно, а хозяин знай себе полеживает. Так только господа могут себе позволить…
Трактир от кухни, где в полосатых перинах лежал бледный Чечотка, отделяли сени. Двери из сеней в оба помещения были настежь, и потому в кухне было слышно каждое слово мужиков, которых обслуживала жена Чечотки.