— Откройте! Ради бога…
Карабкулю словно подбросило на кровати, и она шлепнулась босыми ногами прямо на земляной пол. Перепугалась до смерти. Сердце сжало, как тисками, она не могла дух перевести и вся дрожала. Подбежала к двери, прислушалась и почувствовала, что кто-то, навалясь на дверь, глубоко и тяжко дышит, будто ловит ртом воздух. Слушала она недолго, но тот, кто ждал, потерял терпение и несколько раз так ударил ногой по низу двери, что она затрещала.
Карабкуля — странное дело — даже не спросила, кто это. Сгорбилась, словно в ожидании сильного удара, затаила дыхание и — отворила. Дверь распахнулась настежь, и Карабкуля отлетела в сторону. От волнения и страха она не удержала дверь, как не удержала и бесчувственное тело, перевалившееся через порог в сени…
Кругом стояла тьма, густая, липкая, непроглядная. И хотя это бесчувственное тело на земле не отзывалось и слышалось только бормотанье да обрывки бессвязных слов, Карабкуля узнала своего сына.
Жуткое ощущение, будто ее ударили дубинкой но голове, повалили наземь и режут на куски, охватило ее. Сердце сжалось в маленький невесомый комочек, в котором не осталось ничего, кроме невыносимой боли и горечи, руки ослабели, стали вялыми, колени подламывались.
Она попыталась поднять Юро, но не смогла сдвинуть его с места. Заломив над головой сухие руки, мать уставилась в густую тьму обезумевшими от горя глазами и простонала:
— Господи боже… боже мой… За что ты меня так наказываешь!
Немного погодя Юро, держась за стену, сам встал на ноги. Они были мягкие, точно ватные, и не держали его. Едва доплетясь до стола, Юро свалился на лавку и ударил кулаком по столу:
— Жрать хочу!
Карабкуля была не в себе. Она никак не могла вспомнить, что есть в доме. Наконец принесла горшочек простокваши и со страдальческим видом, выражавшим ее бесконечное горе, поставила его перед Юро. Но Юро уже забыл, о чем просил, одним взмахом руки сбросил горшок на землю, и тот отлетел к печке. Горшок разбился, простокваша разлилась.
У Карабкули было такое чувство, будто сын ударил ее по лицу. Однако, преисполненная материнской любви, несмотря на причиненные сыном страдания, она подошла к Юро, положила руку на его взлохмаченную голову и спокойно, даже робко спросила:
— Что с тобой, Юро?.. Скажи.
Юро, уже забывшись, сидя задремал, но от прикосновения материнской руки вздрогнул в испуге и грубо крикнул:
— Убирайтесь… Оставьте меня в покое!
Возможно ль? Неужели этот грубый, хриплый и пьяный голос принадлежит ее Юро?
Она снова подошла к нему, подталкиваемая бесконечной любовью, нежно прижала его голову к своей иссохшей груди. Но Юро точно обезумел. Размахнувшись, он ударил мать прямо в грудь. Карабкуля тихонько вскрикнула, закачалась и, размахивая руками, словно хватаясь за воздух, отлетела к самым дверям. Больше она ничего не говорила; что-то надломилось в ней, будто лопнула натянутая пружина; опустившись на колени, она начала тихо, жалобно причитать и всхлипывать…
Юро повалился поперек кровати, которую она только что оставила, повалился как был — одетый, в сапогах, словно дерево, вывороченное с корнями. Над ним перекинулся невидимый мост, на котором осталась страшная действительность, а под мостом — лишь неясный гул, перекатистый и бурлящий, как гул моря, сомкнувшегося над утопленником.
Карабкуля засветила маленькую лампадку перед образом богородицы, упала на колени, надломившись, точно высохшая былинка, и в безграничном отчаянии начала молиться:
— Господи… господи… Я, Дорота Карабкова, верная раба твоя, покорно склоняюсь перед тобой… все из рук твоих смиренно приемлю…
Она молилась, пока не прокричал первый петух и в окно не брызнул рассвет, словно мелкий светящийся дождик. Она молилась рассеянно, с большими остановками, не могла не думать о своем несчастье, пытаясь доискаться до его причины.
Мысли ее были в беспорядке, точно сено, разбросанное на лугу. Когда же ей все-таки удалось сосредоточиться, перед глазами встала печальная картина ее замужества. Муж смолоду был дротаром. Ходил на заработки и там начал пить. Так было и в первые годы после женитьбы. В семью он ничего не приносил и потому наконец решил остаться дома, заняться хозяйством. Карабкуля радовалась: одумался мужик. Да лучше не стало. Он тайком продавал все, что мог: теленка, домашнюю утварь, овес прямо на корню — и все пропивал. Сколько слез она пролила, сколько побоев перенесла! Бил он жестоко, немилосердно, и казалось, мукам не будет конца. Вся в кровоподтеках, она ходила в костел, чтоб предстать, как сама признавалась, перед ликом божьим и спросить, по его ли воле должна она нести сей тяжкий крест. Домой возвращалась успокоенная, готовая терпеть и дальше. Однажды — лет десять назад — Карабку нашли мертвым в лесу под деревом. Люди говорили — спирт в нем загорелся. И тогда Карабкуля задумала поднять разоренное хозяйство, сохранить его для доброго, умного, честного Юро. Поначалу ей это удалось, да и Юро она воспитала набожным и честным. А когда мальчик стал юношей, она всячески отвращала его от соблазнов трактира, и правда, Юро никогда не пил. В последние годы доходов от хозяйства не стало хватать даже на то, чтобы прожить без долгов; надежды на лучшее уступили место бессильному отчаянию, голоду, нищете, долгам и описи имущества; но она утешала себя тем, что одно ее желание все-таки осуществилось: Юро рос хорошим парнем и никогда не пил. А сегодня она с ужасом поняла, что радость ее была преждевременной. Ее доконало сознание, что все ее надежды оказались бесплодными. Это было страшнее всего. Не для чего было жить. На душе пусто, темно, конец всему.