Совьяр явно пытался избавиться от угрызения совести, как от грязных сапог. Но все это говорилось только для вида. В глубине души он был убежден в правильности случившегося, интерес к общественной жизни был пробужден, и, если бы не арест Юро Карабки, Совьяр был бы вполне удовлетворен. Его только мучил страх, что заварилась слишком густая каша и в ней легко увязнуть тем, кто, возможно, выплыл бы из жиденькой.
Больше всего он боялся допроса Юро. Юро, парень молодой, неопытный, легко может признаться и рассказать, что Совьяр напоил всех троих своим зельем перед тем, как идти к фаре. Каждый может подтвердить, что Юро никогда раньше не пил, и, естественно, первое знакомство со спиртным одурманило его и привело к тому, что случилось. Ведь удрали же другие, привычные к водке, неузнанными. А скажи Юро хоть слово — Совьяру конец…
В тот же день под вечер к нему пришел необычный посетитель. Совьяр, сидя у стола с «Пролетарием» в руках, услышал во дворе незнакомые шаги и голос жены, которая приветствовала кого-то с большим почтением.
— Марш отсюда! — сказал Совьяр двум своим дочерям, которые, пыхтя, читали по складам какую-то книжку. Лампа, висевшая высоко под потолком, светила так тускло, что можно было испортить зрение, но Совьяр уже привык к этому и по вечерам читал мало: ему хватало дня.
— Ну, быстро!.. Кто-то идет!
Не успели девочки спрятаться в угол за печку, как распахнулись двери и на пороге выросла здоровая, крепкая, еще стройная фигура молодого фарара. Он остановился в дверях, молча обвел черными глазами комнату и медленно поздоровался, вкладывая в каждое слово особый смысл:
— Благослови вас господь!
Совьяр в первую минуту застыл, словно пораженный громом. Мелькнула мысль о вчерашнем событии, горло сжало, точно его сдавил кто. Однако Совьяр взял себя в руки и, приветствуя фарара, предложил стул. Фарар отказался. Всем своим видом он стремился показать, что пришел не просто так, а по очень важному делу. Наконец он резко выкрикнул:
— Это вы организовали нападение на фару!
Он бил наверняка, как опытный кузнец по наковальне. Правда, наковальня под ударом звенит, а Совьяр онемел. Он не привык к открытому нападению и не ожидал его.
Слова фарара обрушились на него, словно вихрь, и он почувствовал, как внутри что-то оборвалось, утратило равновесие и закачалось. Когда же он кое-как пришел в себя и понял, что его молчание может показаться подозрительным, то счел необходимым ответить:
— Нет!.. Я ничего не знаю!
Слишком велик был его испуг, глаза растерянно замигали и зажглись бессильным гневом, как глаза человека, которого разоблачили. И хотя фарар пока еще не разобрался во всем, он был твердо убежден, что прекращать наступление нельзя. Нельзя хотя бы потому, что напал он вслепую, не имея никаких оснований, но добиться своего хотел любой ценой. Он знал, что крестьяне взбудоражены, потрясены вчерашними событиями. И все-таки он ни от кого не слыхал даже намека на виновника, зачинщика нападения, хотя все сходились на том, что сам Юро Карабка до этого не додумался бы. Этот честный, воспитанный в строгих правилах парень наверняка действовал по наущению того, кому это было нужно… Фарар, размышляя, кто бы это мог быть, так ни на ком не остановился. Мужики? Конечно, в случае строительства школы на них легла бы вся тяжесть общественных налогов, но среди тех, кто вставал сейчас в памяти фарара, пожалуй, не было ни одного, кто решился бы на такое. Кричать, угрожать, не соглашаться, протестовать против налогов и начальства — это они могли, но бить окна? Нет, на это они не способны. На подозрении у него остался только Совьяр. Но ведь постройка новой школы его почти не затрагивала: больших налогов он не платил. Фарар был в замешательстве и никак не мог распутать этот клубок.
Уходя, он решил повторить атаку, чтобы Совьяр не заподозрил, что первый раз он действовал вслепую:
— Ничего не знаете? Так я вам напомню! Жандармы напомнят! — Он круто повернулся на каблуках и, не прощаясь, выбежал во двор, а оттуда на дорогу.
Дочери Совьяра в углу слились с темнотой и притихли, словно цыплята, когда над ними летит ястреб. Сам Совьяр молча сидел у стола, не отвечая на расспросы прибежавшей из хлева жены.