Вокруг старого и молодого дуба все было по-прежнему. Но Дуцу хотел удостовериться, увидеть все собственными глазами сейчас же, при свете дня. Опасное это предприятие, — день сейчас, а не ночь. Но ничего не поделаешь. Подойдя к молодому дубку, — он отлично помнил, что закопал котел именно здесь, — Дуцу начал нетерпеливо разгребать землю руками. Но чем больше он старался, тем сильнее охватывало его отчаяние: котла не было!
Да, его не было! Дуцу знал, что закопал его как раз в этом месте. А его все-таки не было. Как сумасшедший, кинулся он к старому дубу, где — он это хорошо помнил — запрятана другая половина клада. Хоть бы она-то сохранилась, хотя бы она! Надо разрыть яму и окончательно убедиться. Скорей, скорей, скорей! Вдруг он остановился в остолбенении: котел был тут. Оставили его под одним деревом, а отыскался он под другим!
Чудеса! Доводилось и Дуцу слыхать, что есть клады, которые сами переходят с места на место, а теперь вот самому пришлось в этом убедиться.
Дуцу некоторое время с умилением, полуоткрыв рот, расширенными глазами смотрел на золото, нитки жемчуга и драгоценные камни. Потом, ослепленный их блеском, в порыве жадности захватил две полные пригоршни драгоценностей. Что держишь в руках, то уж не обман. Пусть лучше все это находится при нем, чем где-то в яме.
Да! А вдруг в это мгновенье кто-нибудь прошел случайно мимо и заметил две разрытые ямы?
Дуцу торопливо забросал землей сперва ту, в которой стоял котел, потом другую. Только когда все оказалось в порядке, он облегченно вздохнул. Развязал узелок и положил в него только что взятую из клада часть драгоценностей.
Три полные пригоршни! Просто глаза разбегаются!
Совсем стемнело, когда Дуцу решил наконец переодеться, не зря же отдал он пять монет! Костюм сидел на нем как влитой, — артиллерийский офицер, да и только!
Одно только выводило его из себя: узелок с драгоценностями и монетами не влезал ни в один карман. Он разделил драгоценности пополам и рассовал по обоим: в правый и левый. Карманы отвисли, и было видно, что лежит в них что-то тяжелое.
Было и еще кое-что, что могло бы его расстроить. Однако огорчает человека только то, на что он способен обратить внимание, а Дуцу и невдомек было, что он в постолах и барашковой кэчуле и что это никак не вязалось с костюмом, купленным за сто лей.
Сунув крестьянскую одежду в первую попавшуюся яму, Дуцу поблагодарил бога за помощь и не спеша отправился в Рымник.
Теперь ничего ему не препятствовало ехать прямиком до самого Бухареста.
И только на станции в Рымнике Дуцу понял, что кое-какие препятствия все-таки могут быть.
Взяв билет второго класса до Бухареста, он принялся прогуливаться взад и вперед по платформе в ожидании поезда.
Являл он собой редкостное зрелище: одет в дорогой костюм, на ногах постолы и, несмотря на жару, в барашковой шапке. Само собой разумеется, встречные окидывали его изумленным взглядом и долго провожали глазами.
Прескверная это штука, когда чувствуешь, что все на тебя смотрят, особенно если оба твои кармана плотно набиты и ты боишься, как бы кто не спросил: «А нельзя ли узнать, каким образом раздобыл ты себе господское платье?»
Но в конце концов какое Дуцу до всего этого дело? Ведь никто не знает, что лежит у него в карманах. И он продолжал прохаживаться с еще более высокомерным видом. Многие даже подумали, что, верно, это какой-нибудь барин, — правда, несколько чудаковатый, — только что вернувшийся из путешествия в горы. А постолы и барашковую шапку он надел, просто чтобы казаться интереснее.
Правда, что и говорить, физиономия у него не барская… Ну что ж, человек побродил по горам, обожгло его солнцем, обдуло ветром.
Но Дуцу-то знал, что и как на самом деле, и потому, едва подошел поезд, одним из первых поспешил забраться в вагон. Здесь он был не так заметен и имел возможность получше укрыться со своими полными карманами. Но зато пассажиры ближе могли его рассмотреть и в конце концов даже ощупать его карманы. Особенно кондуктор. Проверяя билеты, он посмотрел на Дуцу долгим, удивленным взглядом, совсем как тот еврей в Фокшань. Верно, подумал, не украл ли Дуцу свой красивый костюм. Ну это бы куда ни шло, но от него не укрылись и ноги в крестьянских постолах.
«Пропал», — сказал себе Дуцу, и сердце в нем заледенело. Ему захотелось на ходу выпрыгнуть из вагона. Пусть лучше сломит себе шею, — подумаешь, пустяки какие, — но вдруг машинист остановит поезд, его поймают и отнимут драгоценности. Оставалось терпеть и, сидя как на иголках, ехать до следующей станции. А там его никакой силой не удержишь.