— О, господи! — вздохнула Мара, когда Бочьоакэ всякими окольными путями дал ей понять, что не может взять мальчика в ученики. — О, господи! — повторила она еще раз, не в силах произнести что-либо другое.
И снова как будто небо упало им обоим на голову, и снова Трикэ стоял, вытянувшись, подняв голову и руки по швам.
Значит, даже и учеником у кожевника не может быть этот горемычный ребенок?
И во всем этом виновата Персида! Нет! Это не Персида виновата, виновата одна только мать Аеджидия, монахиня-католичка! Ой! Нет! Нет! Это господь бог повелел так, и Мара вновь вернулась к добрым мыслям.
— Пойдем, дорогой мой, — обратилась она к мальчику, — я все равно тебя отдам, все разно отдам, именно из-за этого я и отдам тебя учиться грамоте.
Про себя она была полна решимости даже Персиду не оставлять в монастыре. Из головы у нее не шли людские толки, будто она продала девочку, забыла про нее, совсем забросила.
Отвратительно это было и непереносимо, но что потом делать с девочкой? Куда ее отдать? Как ее воспитывать? Что из нее выйдет?
Направляясь вместе с Трикэ к монастырю, Мара постепенно смягчалась.
Что же еще может случиться после стольких несчастий, ведь мать Аеджидия соизволит содержать Персиду совсем бесплатно, а шесть флоринов останутся для Трикэ? Ведь она так любит девочку, и где просаживаешь сотню, там можно спустить и грош, а там, где нашли приют сто человек, найдется место и для одной бедной девочки.
Мара совсем расчувствовалась, когда вошла в монастырские ворота, но еще более размякшей оказалась мать Аеджидия, когда увидела заплаканные глаза вдовы, с которой рассталась в столь тяжелых обстоятельствах и которую с тех пор побаивалась.
— Я поговорю с матерью-настоятельницей, — проговорила она нерешительно. — У Персиды бывают дикие выходки, но она добрая девочка, очень добрая. Мать-настоятельница ее тоже любит.
«Я поговорю» звучало для Мары как «дело сделано».
— Потом, — продолжала монахиня, — я дам тебе письмо к отцу Гардиану из монастыря в Араде. У отцов-монахов живут и бедные мальчики, которые ходят из монастыря в школу. Если я напишу отцу Гардиану, то они примут и Трикэ.
Мара была счастлива и торопилась не на шутку, а то, не дай бог, монахиня передумает.
Выйдя от матери Аеджидии с письмом, она бросилась искать телегу, чтобы не потерять еще и завтрашнего дня, потому что ей нестерпимо было знать, что крейцеры на мосту собирает Георге.
К полудню она была уже в Араде.
Мара думала, что без всякого промедления побежит к отцу Гардиану; однако, очутившись в Араде, исполнить это показалось ей не так-то просто, и она призадумалась.
Она представила себе Трикэ примерным учеником, увидела, как он окончил школу, потом представила его большим человеком, имеющим свой дом, свой стол, свой смысл в жизни. А она все оставалась прежней, неизменной Марой.
— Нет! Нет! — сказала она себе. — Я не оттолкну от себя ребенка, ведь он у меня единственный.
И в Араде есть кожевники, да еще и получше, чем Бочьоакэ из Липовы. Она направилась с Трикэ к Стеве Клаичу, богатому сербу, у которого зимой работало двенадцать, а летом восемь подмастерьев и который был известен на ярмарках в Араде своими прекрасно расшитыми кожухами.
Итак, Трикэ было суждено стать кожевником, наподобие Бочьоакэ, старосты кожевников в Липове, только побогаче, поскольку Мара никогда не забывала копить деньги.
Глава IV
ВЕСНА
Человек видит глазами, слышит ушами, но подумав и поразмыслив, сообразит в конце концов, каков ты есть на самом деле, как бы ни старался ты казаться не тем, кто ты есть.
Так вот, напрасно жаловалась Мара, что осталась вдовой с двумя детьми, горемычными сиротами.
Дети, не беднее, чем при отце, росли, как растет ракита на песчаной отмели, а мать все молодела, будто помогали ей собранные на мосту крейцеры.
Что ни говори, но Мара, какой была, такой и осталась, ходила по-прежнему засаленная, растрепанная, как будто по-другому и быть не могло. Зато говорить она стала солиднее, ругаться меньше, топать ногами совсем редко и держаться прямее, чем раньше. Чувствовалось, что она человек с достатком, который издалека видит того, кто этот достаток уважает.
И сложись бы все по-иному, все равно в подлунном мире не избежать ни плохого, ни хорошего. Пока человек варится в своем котле, не очень-то он ломает себе голову о соседе, случись же ему попасть в стеснительное положение, тут же начнет внимательно оглядываться вокруг, нет ли кого поблизости, кто мог бы его выручить.