Так по крайней мере прокурор описал происшедшее в начале своей обвинительной речи.
Сперва я подумал, что чего-то не понял, но мистер Шпик кивком головы уверил меня в обратном. Тогда я решил, что слова подвыпившего джентльмена были истолкованы как насмешка над властью, но снова ошибся: прокурор, прежде чем перейти к прямому обвинению, не забыл поблагодарить подсудимого за его патриотический пыл и поставить его в пример всем присутствующим.
Потом, однако, узкие глаза обвинителя засверкали, и он гневно взмахнул гривой. По его словам, мнение, публично высказанное джентльменом, несмотря на его патриотическое содержание, было очевидным посягательством на основы свободы и Конституции. Я не успел записать всю речь прокурора, но запомнил заключительные слова:
— Господа судьи, этот во всем прочем уважаемый джентльмен не только позволил себе выразить свое мнение, но и употребил слова «думаю» и «должны», которые закон категорически квалифицирует как отягчающие вину обстоятельства… Дикси!
Прокурор снял красную круглую тапочку, промокнул пот батистовым платочком и в изнеможении опустился в кресло.
Защитник обвиняемого, бледный от волнения и противоречивых чувств, не мог не поддержать требование прокурора о самом тяжелом наказании. Только полное признание своей вины и глубокое раскаяние спасли подсудимому жизнь. Он был осужден на десять лет заточения в Энсестрел касл.
Мы с женой взмокли не меньше прокурора и защитника, хотя и по другим причинам. Заметив это, мистер Шпик обратился к нам с утешительными словами:
— Что, в сущности, представляет собой м н е н и е как таковое? — развел он двуперстыми руками. — Это не что иное как суждение, родившееся в голове того или иного уибробца. Конечно, каждый может иметь какие угодно суждения, закон этого не запрещает, но в тот момент, когда вы делаете их достоянием других, они превращаются в мнение, и вы совершаете беззаконие. Почему? Потому что ваше мнение может повлиять на суждения других. И что тогда остается от их свободы мнений?
— Но это их дело, — наивно сказал я и впоследствии горько об этом пожалел. — Пусть думают собственной головой.
— То-то и оно, мистер Драгойефф, — усмехнулся мистер Шпик. — Можете ли вы показать мне уибробца с собственной головой?
Такого уибробца я не мог ему показать. Шпик воспользовался моим замешательством, чтобы процитировать одно из основных положений уибробской Конституции: «Любое мнение, выраженное устно, письменно, посредством жеста, ржания, фырканья, телодвижения или каким-либо другим образом, является преступлением против свободы мнений и наказуемо».
Возразить было нечего. Идя пешком к дому Броба и Нэг Уининимов, я не замечал, куда ступаю, ничего не видел и не слышал. Я чувствовал себя, неизвестно почему, обиженным ни за что ни про что… Нечто подобное однажды случилось в моей жизни. Мне было десять лет, когда по нашему селу разнесся слух, что самая красивая и честная девушка, которую всегда держали в доме взаперти, а если она выходила, то лишь в сопровождении двух братьев, и ни один парень не отваживался подойти к ней — так вот разнесся слух, что именно эта девушка родила сына. Нас, мальчишек, эти дела не очень касались, но меня — коснулись. В тот же день вечером я с двумя нашими козами возвращался домой с вырубки под Геновыми лугами. Дедушка, как всегда, сидел у калитки, опираясь на кизиловую палку. Я сказал «добрый вечер», но он вместо ответа огрел меня палкой по спине. Я так обалдел, что даже и почесаться-то не сообразил, а он сказал: «Это тебе, сукин сын, чтобы не лишал девушек чести». И упомянул что-то о Ходже Насреддине и каком-то кувшине… С тех пор стоит мне вспомнить о напрасно полученном ударе палкой, как мне хочется кого-нибудь обесчестить.
Пусть читатель извинит меня за сухую материю, преподнесенную ему в этой главе, и не винит меня за мое временное замешательство. Взяв себя в руки, я все-таки не мог не сказать мистеру Шпику, что культура и правовой порядок в Уибробии не являются чем-то исключительным, так как все хунты мира давно поступают так же и различия в этом отношении между Уибробией и ими чисто формальные. К счастью, мистер Шпик не знал, что такое хунта, а я благоразумно уклонился от объяснений.
В тот же вечер, руководствуясь шестым чувством, я не только запер дверь спальни на ключ, но и воздвигнул целую баррикаду. Я выломал два умывальника для питья, схватил ночные горшки, вазы с семенами вики, пырея и сои, предназначенными для утреннего завтрака, два горшка с ромашками, Линину сумку с носовыми платками, кремами и дезодораторами и все это сложил у дверей. К сожалению, единственными более тяжелыми предметами, которые могли бы мне пригодиться, были кровать и стол, но они с учетом закона о присвоении, обогащающем нацию, были прочно прибиты к полу.