На все эти вопросы я ответил ему так, чтобы по возможности привлечь его к нашему побегу. Я сообщил, что джентльмены Сити и Вест-энда живут не так хорошо, как нам всем бы хотелось, но, слава богу, не голодают, потому что о них заботится вся английская нация; что министрами сейчас назначают не лакеев лендлордов, поскольку таковых почти нет, а лакеев бизнесменов, поскольку таковые имеются в изобилии; что лорд-канцлер сидит на пустом мешке, а на набитом, наоборот, сидят американские сенаторы, да и то до поры до времени, потому что овцы, способные давать шерсть, что-то заволновались и как будто не хотят больше мирно пастись…
Мистер Лемюэль тоже оживился, и лицо его просветлело. А когда я сообщил ему, что пиво действительно не самое подходящее питье для мужей империи, но что зато уже нет торговли неграми, что функции морских пиратов успешно принял на себя боевой флот некоторых государств, а немецкие герцогства и курфюрства благодаря усилиям гитлеровцев снова разъединены, от волнения старый путешественник чуть не вскочил на ноги.
Но я посчитал, что этого недостаточно. Я успокоил его относительно здоровья папы и информировал о том, что конклав Его Святейшества собирается реабилитировать Галилея, а может быть, даже и Джордано из Нола, при условии, разумеется, что это не бросит ни малейшей тени на непогрешимость Святой церкви. Сказал ему еще, что Россия цела и даже выросла. Что же касается бывших дикарей, населявших Азию, Африку и прочие страны, я с восторгом уверил его, что они уже вполне цивилизовались, доказательством чего являются многочисленные перевороты и массовая резня в их почти независимых государствах.
В ответ на остальные вопросы Лемюэля я лишь утвердительно кивал. Но он задал мне еще один вопрос, который поставил меня в тупик: спросил, играет ли какую-либо роль в международных спорах кулачное право.
Я ответил, что Устав Объединенных Наций исключает использование этого права, кроме тех случаев, когда им пользуются крупнокулачные державы. Более четверти века, сказал я, мир живет в мире и согласии, и этот мир ни в коей мере не смущают небольшие несогласия в Корее, Вьетнаме, Алжире, Лаосе, Камбодже, Пакистане, Конго, Биафре, Ирландии, Анголе, Эфиопии и др. и незначительные недоразумения в Судане, ЮАР, на Кипре, в Чили, Индонезии, на Ближнем Востоке и т. д.
Я был очень удивлен и опечален, когда после моих столь благонамеренных объяснений капитан заерзал и пробормотал несколько неприличных слов.
— Капитан, — выложил я последний козырь, — неужели, наконец, вам не надоело это стойло? Что вас здесь удерживает?
— Воспоминания, — меланхолично произнес мистер Лемюэль. — Воспоминания о моих милых уининимах.
— Так бы и сказали… Честное слово, лошадей в мире сколько угодно. В Африке до сих пор пасутся на воле очень красивые полосатые лошадки, совершенно простодушные, не испорченные человеком.
— Правда? — спросил капитан, и в голубом его глазу блеснула надежда.
— Уверяю вас. Да и не любопытно ли вам, когда прошло два с половиной века, снова встретиться с миром людей? Есть на что посмотреть, капитан.
Старик продолжительно высморкался, взял свою трость и, не оказав больше ни слова, удалился. Я был в отчаянии.
Через два дня он сам пришел в наше стойло и сказал:
— Мне любопытно. Я решил. Отправляемся.
В таком стиле мог выразиться сам Юлий Цезарь. Но сказать «отправляемся», естественно, легче, чем отправиться. Я сразу изложил свои планы и соображения, но мистер Лемюэль отбросил их как смешные и абсурдные: горы вокруг абсолютно непреодолимы, да если мы их каким-либо чудом и преодолеем, уибробская полиция нас, безгривных и бесхвостых, немедленно поймает — мы и глазом не успеем моргнуть. Кроме того, переплыть океан на плоту тоже дело не легкое.
Я должен был согласиться с доводами старого мореплавателя. Лина сияла, а я злился, как всегда, когда она сияла. Тем более что она предложила очень простой и доступный план: прорыть туннель под горами, а затем и под океаном и так, по суше, добраться до Европы. Капитан нашел саму по себе идею весьма оригинальной.