— Прощай, милая Евгения!
Она не выпускала его из своих объятий, дрожала и прижималась к нему.
— Милый, что ты делаешь, что ты сделал? Как теперь жить…
— Прощай, моя девочка!
Он вырвался из ее рук, выбежал на улицу. Завернул в первую попавшуюся корчму.
Несколько дней Светозар не ел, не говорил, не спал. Даже не ласкал детей. Ходил мрачный, какой-то отекший, часто останавливался, чтобы вспомнить, куда надо идти или что надо сделать. Его утешала только мысль, что есть смерть. Стоит захотеть… Нажать на спуск, и настанет то великое ничто, которое и без того ждет каждого, родившегося на свет. Имеет ли значение, наступит оно сейчас или через каких-то жалких тридцать лет?
Два раза он напился до бесчувствия. Колев приводил его домой, ругая по дороге:
— Ты баба, дорогой, а не мужчина. Посмотри, на что ты похож?.. Да в конце концов забирай свою красавицу и бегите куда-нибудь за тридевять земель, пока ты не поумнеешь. А так что? Хочешь совсем пропасть? Ради какой-то юбки? Ну и пропадай тогда, дурень!
Светозар не отвечал. Говорить не было смысла. Мог ли кто-нибудь почувствовать ужас, который его душил, его страх перед жизнью, которая не оставила для него никакого просвета?..
Потрясенная Милена смотрела на него и плакала:
— Давай наконец разойдемся, раз ты не можешь иначе. Пускай лучше дети растут без отца при живом отце, чем… Я не хочу, чтобы ты загубил себя, Зарко, не хочу, прошу тебя!
Эта ее готовность помочь удручала его и озлобляла. Да, да, она добрая и разумная, и все люди вокруг него добрые и разумные. Один он — нравственный урод, который сеет страдания и не имеет права на счастье… Не имеет права? Кто это сказал? И что это за такая жестокая справедливость, которая покровительствует одним и уничтожает других?
Ослепленный гневом на свою злосчастную судьбу, он не подозревал, что жестокая справедливость — в нем самом, так же как он — в обществе, ее породившем…
Через две недели после разрыва с Евгенией он отправился в аллею над прудом с рыбками. Он шел туда с последней надеждой, которая поблескивала робко и тускло под холодным пеплом отчаяния. Перед уходом он сунул в карман маленький никелированный браунинг, подаренный ему в свое время Чепичкой, тем самым студентом, что познакомил его с Евгенией. Это была память о Пражском восстании. Тогда он не успел из него выстрелить. Вместе с другими повстанцами он два дня охранял госпиталь, где лежали раненые, но пистолет ему не потребовался.
По дороге в парк Светозар нашел в себе силы улыбнуться: вот и пистолет пригодится… Он улыбнулся и своей хитрости, потому что для этой последней прогулки выбрал тот час, когда они не раз встречались с Евгенией.
Когда он ступил в аллею, он забыл обо всем. Евгения была там, на их скамье. Она издала слабый крик и бросилась к нему…
Когда они успокоились, Евгения сказала:
— Я порвала с Петром. Теперь живу у брата, инженера, возле Центрального вокзала. Брат не женатый, ты можешь приходить, когда захочешь. Приходи, милый… Каждая минута без тебя ужасна…
Светозар отправился домой, уверенный, что нашел выход из пропасти. Дойдя до Перловской реки, он зашагал по ее чистой набережной. Вечерело. Слабый ветер шумел в деревьях. Освещенные последними отблесками заката, горели желтые листики осин. Прибрежные сиреневые кусты покорно обнажались и мечтали о весне. О ней думал и Светозар. С ней когда-то пришла любовь, с ней должно начаться и его второе существование.
Пистолет оттягивал его карман. Он нащупал холодное железо и содрогнулся. Вынул пистолет, осмотрел его и изо всей силы зашвырнул в реку.
Милену он, как всегда, застал дома. Она уложила детей и ждала его. Он ей сказал:
— Я знаю, что поступаю с тобой дурно. Но давай расстанемся друзьями… О детях я всегда буду заботиться.
Милена оглядела его медленным взглядом и покачала головой.
— Пожалуйста, не беспокойся ни о чем, — ответила она с неожиданной твердостью. — Поступай так, как считаешь нужным. Я не буду тебе мешать и не буду никому жаловаться… Детей я тебе не отдам.
9
Светозару Стойкову пошел тридцать седьмой год, когда он начал верить, что устроит свою жизнь заново. Он страдал, но все же решился разрубить петлю, которая душила его два последних года. Еще немного мучений, еще немного крови из сердца и… все пройдет. Милена уже не смотрела так трагически на свою участь. Может быть, и дети когда-нибудь его поймут. Временами Светозар даже удивлялся: почему он так долго все усложнял, когда решение действительно могло быть только одно?