12
Через два года после описанных событий в холодное осеннее утро перед домом, в котором когда-то жила семья Стойковых, остановился изможденный, обросший бородой мужчина. На нем был коричневый костюм, давно не глаженный и нечистый. Воротник пиджака был поднят. Отвороты сколоты на шее английской булавкой. Одна штанина брюк была закатана, а ботинки покрыты засохшей грязью. На нем не было шапки, и холодный ветер трепал его седые волосы.
Человек постоял перед подъездом высокого дома, засунув руки в карманы брюк, дрожа от холода и поглядывая на окна. Несмело потянулся рукой к дощечке, на которой белели кнопки звонков. Но тут же убрал руку в карман и пошел по улице деревянной походкой. Его правая щека подергивалась от нервного тика.
Вскоре он оказался возле белого здания школы, прошел мимо ворот и пересек улицу. Прислонился к дереву на противоположном тротуаре — все так же держа руки в карманах — и стал наблюдать за детьми, которые уже тянулись и справа и слева к школе и заполняли школьный двор. Он смотрел на них с каким-то удивлением и жмурился от ветра… Достал сигарету. Когда подносил ее ко рту, рука его сильно дрожала. Испортил несколько спичек прежде, чем прикурил.
В глубине улицы с той же стороны, откуда пришел этот человек, показалась женщина. Она вела за руку мальчика. Тот семенил рядом с ней, похожий на медвежонка в своем теплом пальтишке, и размахивал школьным портфелем. Заметив женщину с мальчиком, человек спрятался за дерево.
У ворот школы женщина остановилась и поцеловала ребенка.
— Смотри, Бойко, не носись сломя голову, а то вспотеешь, — наказала она ему. — Ну до свидания. После уроков прямо домой, хорошо?
Человек смотрел на мать и ребенка. Нервный тик на его щеке усилился.
Мальчик исчез во дворе, а женщина, проследив за ним взглядом, пошла дальше. Она поддернула рукав плаща, чтобы посмотреть на часы, и ускорила шаг. Человек догнал ее и окликнул хрипло:
— Милена!
Женщина обернулась. Лицо ее сморщилось от досады и боли. Но она подавила первое чувство, и теперь ее голубые глаза смотрели спокойно и строго.
— Зачем ты опять пришел? Ведь мы договорились, что ты не будешь этого делать. Ребенок может тебя узнать.
— Да я ему никогда не показываюсь, — сказал он виновато, глядя себе под ноги. — Как маленькая?
— Поправилась. Через два-три дня встанет с постели.
Милена застегнула доверху свой плащ, нахмурилась, о чем-то подумав. Потом пошарила в сумке и достала две бумажки по десять левов.
— Возьми.
Он протянул руку к деньгам и тотчас отдернул ее, как будто обжегся.
— Нет, не надо. Я только из-за ребенка…
— Бери же наконец, люди смотрят.
Он поколебался. Почувствовал, как сильно дрожат его руки и ноги. Жажда, которая его сжигала, вдруг стала невыносимой. Он взял деньги и проворно сунул в карман.
— А теперь до свидания. И как мы уговорились, хорошо? — сказала Милена.
Она была чересчур сурова, даже жестока, но он понимал, что она охраняет покой своих детей, и только кивнул, В сущности, он не имел права обижаться — к такому человеку, как он, нельзя было относиться иначе…
Милена пошла прочь, не подав ему руки. Он подождал, пока она не скроется из глаз, и тоже двинулся своей деревянной неверной походкой, комкая в кармане брюк две десятки.
Он держал путь к центру города. Было еще рано, но он знал одно заведение, куда можно было зайти в любое время. Он толкнул дверь маленькой кондитерской с несколькими облупленными столиками перед стойкой. Продавщица, молодая девушка с помятым лицом, кивнула ему дружелюбно.
— Вы сегодня с утра пораньше. Коньяк или анисовку?
— Коньяк. И побыстрей, пожалуйста.
Он взял рюмку и поднес ее ко рту, придерживая обеими руками, чтобы не расплескать. Зубы застучали о стекло. Он выпил коньяк медленно, не отрываясь. По телу разлилось успокаивающее тепло. Теперь руки дрожали меньше.
— Еще сто грамм.
— Не много ли будет?
— Не ваше дело.
— Ух, какой же вы сердитый… Это правда, что вы архитектор?
Светозар нахмурился и не ответил. Допил рюмку. Теперь он мог идти. Он бросил девушке десятку и пошел к выходу.
— Постойте, я дам сдачу, — сказала не слишком настойчиво девушка.
Он не обернулся. Вышел на улицу. Он уже ступал тверже и не боялся потерять равновесие. Вопрос продавщицы пробудил в его голове мысли, которые огорчили его немного, но не взволновали. Он не был способен волноваться. Все чувства, которые иногда оживляли его душу, были всего лишь слабым, немощным отзвуком чувств какого-то другого, чужого человека. И чем больше времени проходило, тем более чужим и неуловимым становился тот человек. Ничего, так и должно быть…