Бледная улыбка тронула его губы. Архитектор ли он? Нет, он не архитектор. Теперь он был «художником». Рисовал цветочки и расписывал горшки на одном маленьком предприятии в Орландовцах, носящем громкое название «Кооперация по производству керамических изделий». Он рисовал, чтобы пить. Но платили ему мало, у него не было диплома художника — потому его и взяли. Денег ему никогда не хватало… Нет, никакой он не архитектор. Иногда он спрашивал себя, человек ли он еще? И не мог ответить.
Полтора года назад его исключили из партии — за пьянство. Из проектной мастерской он сам ушел — просто перестал являться на работу. Исключил себя из жизни… Квартиру оставил Милене и детям — единственное, что он мог сделать для них, — и сначала жил у Колева. Но скоро сбежал и оттуда, потому что Колев пытался наставить его на путь истинный.
Из Колева вышел примерный супруг — он отказался ото всех своих слабостей, кроме курения. Светозара он нашел и на его новой квартире. Досаждал ему советами, пытался установить над ним негласную опеку, старался не оставлять его одного — особенно по вечерам. Светозар отвечал ему грубостями, которые его друг терпеливо сносил. Как-то во время бурного объяснения, когда Светозар заявил, что не желает больше его видеть и хочет, чтобы его наконец оставили в покое, Колев рассердился:
— Слушай, если ты не возьмешься за ум, я тебя насильно отправлю в больницу, так и знай! Найду способ. Ты должен лечиться от алкоголизма, понял? И не рыпайся, от меня ты не отделаешься.
Но Светозар отделался и от него. Он снял комнатушку на городской окраине, за кирпичными фабриками, и первое время жил даже без прописки. Его хозяйка, одинокая старушка, вдова, помещалась на кухне. Ее звали бабушка Эвантия. Она была добрым и покладистым человеком. Заботилась о своем квартиранте, как о родном: обстирывала его, убирала его комнатку. Не ворчала, если он задерживал квартирную плату — когда у него бывали деньги, он платил больше, чем требовалось по уговору. И только одно было плохо: квартирант много пил. Молодой человек, а спивался с кругу…
Когда Светозар возвращался пораньше и не слишком пьяным, он заходил на кухню к бабушке. Садился на стульчик у окна и, подрагивая щекой, начинал говорить. Говорил больше для себя, и слова его были не очень понятны бабушке Эвантии. Но одно ей было понятно: тяжело этому человеку и страшно.
— Что мне тебе сказать, Зарко, — говорила бабушка Эвантия, вглядываясь в него ослабевшими глазами. — Чую я, большое горе лежит у тебя на сердце. Но на каждую хворь есть свое лекарство, чтоб ты знал. Найди-ка ты себе хорошую молодайку, заживи, как люди, может быть, твоя боль и пройдет. Вдвоем ее легче переборете. А так одинокому человеку куда деваться…
В ответ Светозар лишь пристально смотрел в окно и улыбался; улыбка получалась кривой, потому что правая щека подергивалась. Даже правый глаз моргал. Иногда по его лицу вдруг начинали струиться слезы, но он словно не замечал их и продолжал тихонько бормотать свои непонятные речи.
Чаще всего он оставался допоздна в ближайшей корчме. Сидел там до самого закрытия. В корчме было два помещения, словно две лагуны тихого залива. И хотя внутри никогда не бывало тихо, Светозар чувствовал себя там хорошо — скрытый ото всего мира, защищенный от случайных встреч со знакомыми. Здесь его знали только как одного из завсегдатаев.
У него было свое постоянное место — в самой глубине одной из лагун; Там он и сидел, расслабившись, и пил, пока были деньги в кармане. Почти не ел. Ни с кем не разговаривал. Когда бывал очень пьян, что-то рисовал на обороте коробки от сигарет. Потом яростно зачеркивал рисунок или комкал коробку и швырял на пол. При этом страшные спазмы искажали его лицо, и оно приобретало жестокое и тупое выражение.
Однажды один из посетителей, у ног которого упала смятая коробка, нагнулся, поднял ее, расправил и показал рисунок приятелям. Все долго его рассматривали. С оборота коробки улыбалась длинноволосая большеглазая красавица — набросок женской головки был сделан рукой мастера.
— Наверное, он художник, — сказал кто-то. — Только чокнутый, бедняга.
С тех пор в корчме и в квартале люди стали называть его между собой «чокнутый художник». Мало-помалу забыли его имя даже соседи бабушки Эвантии, которых она регулярно осведомляла о его странностях. А может быть, он и правда был чокнутый: иной раз бабушка, случайно заглянув в его комнату, видела, как он сидит на кровати, уставив остекленевший взгляд в противоположный угол. Он не слышал стука отворившейся двери и не поворачивал головы, чтобы посмотреть, кто вошел. В таких случаях бабушка Эвантия пугалась своего квартиранта и спешила поскорей забиться в кухоньку и запереться изнутри.