ЖАБА
Время от времени она подпрыгивает, но словно для того лишь, чтобы еще раз убедиться в постоянстве своей недвижности. В жабьих скоках есть что-то от сердечного биенья: в самом деле, если присмотреться, жаба есть подобье сердца.
Зажатая в комке холодной грязи, жаба погружается в зимовье, подобно какой-нибудь окуклившейся личинке. Она пробуждается весною, убежденная, что с ней не приключилось никаких волшебных превращений. Напротив, почти мумифицированная, она только и сделалась что истой жабой. И жаба тихо ждет первых дождей.
В один прекрасный день она восстает из сырости земли, отяжелевшая от влаги, набухшая яростными соками природных сил, трепещущая точно брошенное на землю сердце. В ее тяжелой стати маленького сфинкса есть двоякий смысл, намек на двуприродность мира. И мерзкий облик жабы нам кажется тогда ужасным проявленьем чудесных качеств зеркала.
БИЗОН
Комок времен, сгущение бесплотной вечной пыли, струение песчинок, ожившая гряда — вот что такое бизон для нас сегодня.
Прежде чем в бег пуститься, оставив человеку пустынные просторы, стада животных в последний раз взъярились и расплодили бизонье племя, косяки живых таранов. Передвигаясь медленно в скопленьях плотных, бизоны были словно частью земной коры с волнистыми буграми гор; еще они казались бурой пеленою туч, грозою несшейся по-над землею.
Однако человек, не убоявшись грохочущей лавины рогов, копыт и пенных морд, вооруженный луком и стрелами, стал бить их из укрытья. И таяли стада бизонов. Наконец, осталось их так мало, что однажды уцелевшие бизоны собрались и сгрудились в загоне, сооруженном их врагом неандертальцем.
И тогда был заключен почетный мир, начало положивший владычеству людей. Плененные могучие герои породили колена рогатого скота, источник пропитанья человека. И на выю легло ярмо.
Но побежденный и одомашненный бизон оставил победителю награду — животную безудержность восставшей плоти.
Вот почему признательный неандерталец, которого мы все в себе несем, восславил в образе бизона силы мира, запечатлев его на стенах Альтамиры.
ПЕРНАТЫЕ ХИЩНИКИ
Что сие — разоренный зал охотничьих трофеев иль оскверненная монашья келья? Каково им там, вольнолюбивым птицам?
Для них надменность высей и великолепье далей сменились в одночасье затхлым убожеством курятника, теснотою проволочной клетки, что навсегда сокрыла от их взоров лазурные просторы небосвода.
Все — грифы, кондоры, орлы и ястребы — теперь они листают, молчаливые монахи, книгу часов тоскливых, и грустные их будни протекают средь зловония помёта и гниющей падали. Осклизлая студеность требухи — жалкая потреба их точеным клювам.
Остались в прошлом свобода воспаренья меж горною вершиною и тучей; широкие круги полета в поднебесье и роковое низвержение на жертву. Теперь напрасно отрастают маховые перья, растут, остреют и кривятся когти, ненужные в неволе, — так в себе сгорает принужденный к ничтожеству вольнолюбивый витязь.
Но все они, и кондоры, и ястребы, и грифы, в своей темнице непрестанно и ревниво оспаривают друг у друга право на главенство среди пернатых хищников. (Уже орлы есть окривевшие ощипанные ястребы, оклеванные грифы.)
Над всей геральдикой кичливой лишь королевский гриф бесстрастно высит свой белоснежный герб: два горностаевых крыла в лазоревом щите распахнуты в полете, чеканный профиль золотой главы украшен драгоценными камнями.
В своем узилище аристократы-птицы к тому же сделались заложниками собственных понятий светской чести. Строжайше соблюдая степени и ранги, они рассаживаются согласно родословным на зыбкие куриные насесты. И каждый восседающий повыше марает честь и герб того, кто ниже.
СТРАУС
Точно одичалая органная труба, шальное горло страуса возносит оголтело на все четыре стороны песнь совершенной наготе его нарядно-праздной плоти. (Напрочь лишенное духовного начала, его земное естество колышется согласно ритмам срама и бесстыдства.)
Не цыпленок — здоровенный цыплак в пеленках. Вот кому бы мини-юбку и низкий вырез декольте. Всегда полуодетый, страус небрежно щеголяет в своих отрепьях бонвивана, пренебрегая прихотями моды. Пусть его перо уж не в ходу средь светских львиц — они с охотой прикрывают свою убогость повадками сей странной птицы: как пава разрядиться да выставить наружу все, что видеть не годится. А если ненароком что случится, то поторопиться глаза закрыть, если не голову в песок зарыть — и будь что будет. С бесподобной развязностью блещут они легкостью суждений и глотают что ни попадя, безрассудно полагаясь на здравость своего пищеваренья.