Несуразный, наглый, жадный, забавно вытанцовывающий мрачные угрозы, страус есть образ, противный красоте. Что ж удивительного в том, что ревнивые мужи-святоши измыслили то ль казнь, то ли забаву — неверных грешниц в перьях извалять да выставить нагих всем на потеху.
НАСЕКОМЫЕ
Мы все принадлежим к проклятому семейству насекомых, в котором заправляют могущественные самки, столь же охочие до крови, сколь малые числом.
Вся наша жизнь — сплошное бегство. Мы бежим от кровожадных самок и во спасенье оставляем их ненасытным жвалам все наше пропитанье.
Но сезон любви меняет положение вещей. В эту пору от них исходит аромат соблазна. И в возбужденье мы спешим за ними на верную погибель. За каждою надушенною самкой тянется охвостье страждущих самцов.
Потеха начинается, как только самка соберет сполна желающих. Она ждет домогательств. Едва кто попытается насильно взять ее, как тут же она извертывается и в мгновенье ока пожирает кавалера. За этим занятием ее и застает новый претендент, которого постигнет та же участь.
И так до самого конца. Соитье совершается с последним из оставшихся в живых, когда она уже устала и относительно сыта; она уже не в силах одолеть последнего самца, который исступленно предается страсти.
Затем царица сладко почивает средь останков своих поклонников. Отойдя, она спешит подвесить на ближайшей ветке целую дробницу наследников. Так родятся мириады новых жертв, а с ними — неизбежная когорта палачей.
БУЙВОЛ
Перед нашим взором буйвол бесконечно, словно Лао-цзы или Конфуций, все пережевывает негустую жвачку вечных истин. Чем и заставляет нас признать раз и навсегда восточную природу жвачных.
Конечно, все они так или иначе коровы и быки, и нет в них ничего, что бы оправдало их заключенье в клетках зоопарков. Обычно посетители проходят мимо их почти домашних морд, но внимательному взору откроется родство их абриса с рисунком Утамаро.
И мнится: много прежде, чем орды татар под предводительством их хана покорили ширь степей, их наводняли буйволиные стада. Понемногу их потомки видоизменились согласно разному укладу жизни и растеряли исконные черты, которые являет нам сегодня облик буйвола: угловатость крупа, кряжистость хвоста, венчающего вогнутый хребет, отлогий сколок пагод; редкий волос; обобщенный образ копытного — от оленя до окапи. Но главное у буйвола — рога: полого уплощенные у комля, двоятся плавной лукою, словно описывая в воздухе овал, безмолвный символ слова буйвол.
ФИЛИН
Прежде чем пожрать свою жертву, филин мысленно переваривает ее. Он никогда не разделается со всей мышью, если не составит себе предварительное представление о каждой из ее частей. Насущность трепещущего в его когтях ужина оборачивается в его сознании прошлым, предваряемым неспешным аналитическим процессом пищеварительного становления. Перед нами феномен основательного осмысления предмета через его усвоение.
Глубоким проникновением своих когтей филин мгновенно схватывает объект и принимается реализовывать собственную теорию познания. Точно неизвестно, каким именно способом открывается ему вещь в себе (пресмыкающееся, грызун или птица). Возможно, посредством интуитивно-молниеносного схватывания; возможно, путем логического расчленения — не случайно ведь филин представляется нам погруженным в себя интровертом, в своей недвижности вряд ли подверженным охотничьим страстям, азарту гона и искусству ловли. Отсюда вытекает, что существует ряд созданий, предназначение которых — блуждание во мраке, темный силлогизм, чреватый отрицаньем бытия вослед категоричной посылке клюва. Последний аргумент является обоснованием природы филина.
Резного оперенья капитель, несущая античную метафору; ночная колокольня, зловеще отбивающая час ведьмовских забав, — таков двоякий образ сумеречной птицы, могущей служить эмблемой всей европейской философской мысли.
МЕДВЕДЬ
Между откровенной враждебностью, скажем, волка и отвратительной услужливостью обезьян, готовых тем не менее усесться за ваш стол обедать целым выводком себе подобных, бытует равновесная душевность медведя, что послушно пляшет и кружит на велосипеде, но коли осерчает, то уж кости перемелет. С медведем возможен род дружбы при соблюдении границ, если только в руках у вас не будет медовых сот. Душа медведя подобна его мотающейся башке: она колеблется между рабством и бунтарством. Его норов согласен цвету шкуры: белый — знак кровожадности, черный — добродушия. К счастью, медведь всегда выказывает состоянье духа различными оттенками от серого до бурого цветов.