Премьера спектакля имела поразительный успех; все зрители сошлись во мнении, что ничего подобного им не приходилось видеть. О, незабвенный вечер настоящего искусства! Тереса и Хильберто, два истинных художника, отдали игре всю душу и потрясли присутствовавших до слез, заставив их пережить высокое чувство самоотверженной любви.
Что до меня, то я, пожалуй, даже успокоился, здраво рассудив, что с этого момента все некоторым образом стало явным и перестало быть бременем, несомым в одиночку. Мне показалось, что я нашел поддержку в зрителях; словно бы любовь Тересы и Хильберто оказывалась дозволенной, получала одобрение, а мне всего лишь оставалось присоединиться к общественному мнению. Мы все были потрясены видением подлинной любви, которая сметала все предрассудки общества, свободная и непреложная в своем величии. То было заблуждение, и я припоминаю один момент, который сему способствовал и который все хорошо помнят.
По окончании спектакля разразилась грандиозная овация, занавес долго не опускался и актеры решили выйти на просцениум всей труппой. И режиссер, и антрепренеры, и дирижер оркестра, и оформитель сцены были также вознаграждены аплодисментами. Заставили подняться из суфлерской будки и меня. Неожиданность идеи настолько восхитила публику, что она удвоила аплодисменты. Наконец раздался звук финала из оркестра и все закончилось среди всеобщей радости и ликованья. Я же прозвучавшие в мой адрес рукоплескания истолковал как нечто вроде соучастия в моей беде: я решил, что все всё поняли и приготовились вместе со мною разделить драму до конца. Увы, весьма скоро я смог убедиться, как глубоко я заблуждался и сколько злобной косности таится в благопристойном нашем обществе.
Итак, поскольку не было причин, чтобы визиты Хильберто к нам вдруг прекратились, они все продолжались, как и раньше. Более того, они стали ежедневными. И тут посыпались на нас и клевета, и слухи, и злословие. Не было столь низкой козни, к которой они бы ни прибегли. Все оказались без греха, и каждый постарался бросить в Тересу камень сплетни. Однажды, кстати, в нас запустили и настоящим камнем. Ну могли кто подумать?
Мы сидели в гостиной, окно было открыто, как обычно. Мы с Хильберто углубились в хитросплетенье шахматных ходов, в то время как Тереса сидела рядом с нами и что-то вязала. Вдруг, только я поднял фигуру, в окно влетел приличный камень величиной с кулак, как видно, брошенный с малого расстояния; он с грохотом упал на стол посередине шахматной доски и разметал всю композицию. Мы застыли, точно на нас свалился небесный камень. Тереса едва не впала в обморок, Хильберто сильно побледнел. Я оказался самым стойким. Чтобы внести спокойствие, я предположил, что необъяснимый инцидент обязан, очевидно, обычной выходке какого-нибудь мальчишки. Однако прежний покой уже исчез и в скором времени Хильберто распрощался. Меня случившееся не очень-то расстроило, поскольку к тому моменту мой король попал в ловушку, подготовленную успешными шахами, после которых мне грозил неотвратимый мат.
Что же до ситуации в моей семье, должен признать, что в ней произошла решительная перемена тотчас после триумфа «Крестоносца». Сказать по совести, с того момента Тереса перестала быть моей женой; она преобразилась в странную, не от мира сего особу, в загадочное существо, живущее рядом со мной под одной крышей, но столь же от меня далекое, как звезды на небе. Я тогда еще не понял, что она преобразилась много раньше, но все происходило постепенно, и я не мог заметить изменений.
Должен признать, моя любовь к Тересе, вернее, Тереса как моя возлюбленная, оставляла желать многого. Да, подлинный расцвет Тересы и раскрытие цветка ее души произошли без моего участия. В лучах моей любви Тереса вся светилась, но то был свет вполне обычный и земной. Теперь же сияние Тересы меня слепит. Когда она оказывается близко, я вынужден зажмуриться, так что любоваться ею мне дано лишь издали. Создается впечатление, будто после «Крестоносца» Тереса так и не спустилась с подмостков; иногда я думаю, что, может быть, она и не вернется никогда в реальность. В нашу прежнюю, простую, уютную реальность. Эту земную и мирную реальность, которую она забыла насовсем.
И если верно то, что каждый из влюбленных творит и украшает душу предмета своей любви, я честно признаю, что как художник я в любви посредственность. Я, как неопытный ваятель, лишь ощущал возможность красоты, но вот пришел Хильберто и опытной рукою высек статую Тересы из глыбы мрамора, в которой она была сокрыта. Теперь я понимаю, что для любви, как и для всякого искусства, надобно родиться. Каждый стремится достичь успеха, но даруется он немногим. Вот почему любовь, обретая совершенство, становится искусством, высоким действом.