Лежит оно, гниет, но еще служит маленькому мирку…
На нем держится благополучие шашелей… Подбегает к нему растрепанная прислуга и отрывает от него щепку… Каждый день после обеда оно снабжает зубочистками писаря из магистрата… В канун субботы кто только в бога верует отдирает от него лучинку для сжигания ногтей…
Забредет среди ночи в местечко мелкий торговец, погорелец или просто нищий — переночует на бревне…
Иногда ночной сторож растянется на нем и храпит что есть мочи…
2
Днем
Летнее утро…
Смеясь и галдя, с песнями и криком выбегает детвора из тесных домишек… Босые, полуголые, с куском хлеба в руке или совсем без хлеба бегут они к бревну.
Играют…
Играть — значит изображать старших.
Вот жених и невеста отправляются гулять верхом на палке, целуются по углам, преподносят друг другу подарки.
Если подношение оказывается недостаточно богатым, добавляют еще черепок, осколок зеленой или синей бутылки или кусочек кожи… В противном случае брак расстраивается, обиженная сторона жалуется раввину, взимается штраф.
Вот муж и жена ссорятся, бранятся, проклинают друг друга… А когда надоедает кричать, вымещают остаток злости на детях, на жалких детях из деревяшек и тряпок…
Эти «дармоеды» учиться не хотят, молиться не хотят, пальцем о палец не желают ударить… Только жрать они хотят, бочки бездонные!
За неимением лучшего они берут «лотки», ругают покупателей. Одному богу известно, какой убыток терпишь, а тут еще плати за патент, за место для лотка, плати за обучение детей, за квартиру, свадьбы играй… А покупатели торгуются, душу выматывают!
Потом следуют похороны… Кошка околела, или мертвую мышь где-нибудь нашли…
Но тут появляется помощник меламеда…
В полдень бревно занимают несколько молодых женщин, которые еще живут у родителей… В хорошую погоду они, в белых блузках, в пестрых платках, чинно опустив глаза к вязанью, лежащему у них на коленях, рассаживаются на бревне и проводят там часок-другой…
Вначале все тихо, благородно.
Одна, краснея, рассказывает, как хорошо с ней обращаются. Вторая, «сколько живет на свете», еще никогда не видала такого хорошего мужа, третья молчит и пылает, это, наверно, самая счастливая… А четвертая глотает слезы — ее выдали за старого меламеда.
Потом начинает действовать устная газета. Как стрелы из лука, новости разлетаются по всем дворам, по всем домам и возвращаются к бревну, успев за время пути так разрастись и принарядиться, что не узнаешь!
Старики говорят, что от этого бревна добра не дождешься…
Вечером молодые женщины в еще не стиранных свадебных платьях отправляются за город, на шоссе, на опушку небольшого леса, откуда родом наше бревно. Зайти в самый лесок неприлично. Это было бы слишком «по-светски», «по-господски». Красавица Брайндл гуляла в лесу и догулялась однажды, такого и врагу не пожелаешь! «Жаль старого отца, был известным сватом, а теперь дневного света стыдится!»
Тем временем бревно занимают несколько пожилых женщин, которые вырываются подышать немного свежим воздухом, порадоваться жизни, отвести душу…
Перемыв косточки всему местечку, они рассуждают о том, «что когда-то было, и чего теперь нет…»
Когда-то были преданные мужья, а теперь — собакам выбросить, один хуже другого, стыд и срам; ни одному слову нельзя верить… После свадьбы — «душечка-милушечка», за одним столом едят, из одной миски, а стареет — холодеет, и ничего не поделаешь!
Когда-то женщина у фартука держала правнука, а у груди — своего собственного, а теперь после третьего, самое большое после четвертого, болеть начинает, к докторам ходит… Тут шепчут друг другу кое-что на ухо и сплевывают в разные сторону.
Вот и карает создатель… Он свое добро не любит пускать по ветру. Заработков нет, дети тают как свечи, сыновей берут в солдаты… А община с раввином и в ус не дуют!
Даже солнце теперь не такое, как раньше! Когда-то от пасхи до кущей ходили в одной рубашке… Это, конечно, только так говорится, что в одной рубашке, тогда и шили, и пряли, и ткали, а юбки были с золотой и серебряной бахромой — куда теперешним модам! Но солнце грело — одно удовольствие! Кашля, одышки, озноба и в помине не было!
Солнце заходит, женщины разбегаются; пора готовить ужин «дорогим муженькам», жариться у плиты…
Вспыхивает одно окошко за другим, одна застекленная дверь за другой. Красными глазами смотрят домишки на улицу, а на бревне после вечерней молитвы сидят мужчины.
Кто-нибудь растянется на теплой земле, прислонит голову к мягкому, гнилому, бревну и смотрит в небо с наслаждением, с грустью, с мольбой — и незаметно начинает дремать.