Дорогая моя женушка! Ничего я не могу от тебя скрыть, все должен рассказать. Весь талмуд я еще не купил, пока изучаю только мишну. Знаешь почему? Подоспел неожиданный расход.
Поверь, моя золотая Ханеле, всюду одно и то же. Хотя в Америке только и слышишь — свобода да свобода, эта свобода выеденного яйца не стоит. Еврея и здесь не любят. Может быть, даже больше, чем где-либо, унижают в нем божье подобие. Собак, носящихся с лаем по улице и хватающих евреев за полы, пожалуй, не увидишь, но от хулиганов отбоя нет. Увидят длиннополый кафтан и поднимут крик: «Джу, джу!» На их языке это то же самое, что у нас «жид». Кричат и бросают вслед камни и комья грязи; грязи, слава тебе господи, и здесь хватает! Что мне оставалось делать? Я поступил так, как все. Пейсы спрятал за уши и купил на выплату (таков местный обычай) немецкое платье — вот и деньгам конец! И тебе, Ханеле, когда, бог даст, ты приедешь ко мне, тоже придется справить другое платье, ибо обычай выше закона, так уж здесь заведено.
Ты пишешь, что тебе не нравится Гнендл, но я не понимаю почему. Что ты против нее имеешь? Я вовсе не намерен весь мир направлять по стезе добродетели. Но насколько я могу судить, только горькая нужда заставляет Гнендл делать то, что она делает. В остальном она чистая душа, не хуже всякой другой еврейской девушки. Весь день, пока мы с кантором Лейбом не возвратимся с работы, она готовит, убирает, стирает. Только по вечерам отправляется куда-то с отцом петь и танцевать перед публикой. Я остаюсь в доме один, изучаю тору или пишу тебе письмо. Около полуночи они возвращаются, и мы пьем вместе чай, а потом ложимся спать.
Ты еще пишешь, что тебе кажется, будто пропавшую у нас тогда ложку украла Гнендл, но это ты совсем напрасно!
В делах веры Гнендл, может быть, не тверда, чужого, однако, она не тронет, боже сохрани! Хорош бы я был, если б она узнала о твоем подозрении! Ведь она обходится со мной, как мать родная: каждый раз спрашивает, не нужна ли мне чистая рубаха, не подать ли мне стакан чаю!
Славное дитя, ничего не скажешь! Весь заработок отцу отдает. И видела бы ты, в каком почете она его содержит, право, не по заслугам. Частенько возвращается он домой навеселе, море по колено, и городит всякую чушь.
Сам Лейб заявил мне определенно, что копит на приданое для дочери и только наберется тысяча, он найдет ей жениха и выдаст замуж по всем правилам. Тогда ей не придется больше драть горло перед чужими людьми. Не знаю, можно ли принимать всерьез слова Лейба, но, да поможет ему в этом бог, пусть девушка избавится от своего неприличного ремесла.
Гнендл слышала наш разговор и краснела от смущения, как приличествует порядочной девушке, видно, согласна е отцом.
Итак, очень прошу тебя, моя милая Ханеле, оставь злоязычье и клевету. Это несправедливо, и тебе совсем не подходит; пусть наговорами занимаются местечковые бабы, тебе же, моя золотая, предстоит приехать в Америку. Здесь женщины особые: серьезные, сдержанные, деловые, точно мужчины.
Потом ведь твой Шмуел-Мойше не портняжка какой-нибудь или сапожник, чтобы бросить жену ради другой. Ты не должна этого думать, ты меня просто оскорбляешь. Твои слова для меня что острый нож. Если бы кантор Лейб и его дочь прочитали твое письмо, они бы от меня совсем отвернулись, и я бы очутился будто в пустыне и наверняка бы погиб, ведь языка я еще не знаю, только отдельные слова, куда же я сунусь один?
А теперь прошу тебя, моя милая Хана, очень прошу взять малыша за ручку, пусть начертит мне что-нибудь на бумаге, хоть буковку увидеть, написанную им. Творец небесный, как часто я плачу, притаившись в уголочке! И отчего я плачу? Оттого, что господь не сподобил меня обучать своего ребенка торе. Я и так расстроен, а тут еще твои письма растравляют мои раны. Вот сегодня кантор Лейб просил меня, и Гнендл, здесь ее зовут Софьей, к нему присоединилась, чтобы я пошел с ними послушать ее пение и посмотреть, как она танцует, а я не захотел. Кантор Лейб тогда снова назвал меня глупым хасидом, а Гнендл надула губки. Но это не беда. Я иду своим путем и не собираюсь с него сворачивать.
Будьте же здоровы и ты и дитя наше, как желает тебе твой муж
Именем бога прошу никому не рассказывать историю с одеждой, пусть ни одна душа об этом не знает. Мне было бы стыдно показаться людям на глаза.
Моей добронравной жене госпоже Хане, да продлит бог ее годы.
В десяти письмах я не то что Гнендл, но и имени отца ее ни разу не упоминал. Я уж сколько недель даже не видел их, с большим трудом мне удалось снять другую комнату, у одного резника, а ты все свое — Гнендл да Гнендл, Софья да Софья. И чего она тебе далась? Ну, чего? Дай мне так бог здоровья, дай нам так бог обоим здоровья, чтоб мы так свиделись на радостях с тобой и с ребенком, как я собственными глазами видел, что к Софье, заглянувшей к отцу на фабрику, подошел сам директор и стал заговаривать с ней и любезничать. Хотя слов его я не понял, мне не трудно было догадаться, что голова директора занята отнюдь не богоугодными делами, он пытался еще за щечку ее ущипнуть. И что же? Софья звонко шлепнула его по руке, я прямо застыл от удивления. Ты бы видела, как она отвернулась от него, с какой гордостью удалилась, удовольствие было смотреть…