И дабы в синагоге не отвлекали его от священных занятий, он предавался им дома; жена проводила целые дни в лавке, а дети в хедере.
Иногда у него в голове проносилась мысль: а не съездить ли все-таки? Это дух добра, вероятно, ему нашептывал. Что же делал ангел-искуситель? Оборачивался духом добра и отвечал: ладно, так и быть, конечно, надо же когда-нибудь съездить к цадику! Но пока это дело еще терпит: сначала нужно закончить штудировать этот фолиант, тот трактат талмуда!.. Так проходили месяцы и годы!
Однако в небесах желали, по-видимому, чтобы он предстал пред очи реб Довидла!
И произошла такая история.
Сидит он однажды, наш дока, погруженный в книгу. Вдруг слышит чье-то пение за дверью и начинает сердиться на самого себя:
— Если ты погружен в изучение священной книги, ты обязан отрешиться от всего, что творится на улице, что делается за дверью! Надо целиком раствориться в святой торе!
Но ведь пение все же слышится; тогда он затыкает уши пальцами. Напев все-таки вкрадывается, проскальзывает между пальцами и вкрадывается в уши. Наш дока приходит в еще больший гнев, со злостью затыкает в рот свою длинную бороду и, жуя кончики волос, с еще большим усердием предается своему священному занятию! Он делает это поистине с экстазом!
Напев не оставляет его в покое. Он слышится с минуты на минуту все отчетливей. И внезапно талмудисту открывается, что это поет женский голос — девушка поет! И вне себя он громко восклицает: «Дерзкая! Вон из моего дома!» Звуки напева удаляются… Но — страшное дело! — никто уже не поет, а напев все слышится! Он сам по себе звучит в ушах, в душе! Старик с усилием вглядывается в книги, с усилием тщится проникнуть в ход талмудических дебатов, ничего не выходит! Душа усердного талмудиста с каждой минутой все больше и больше наполняется звуками напева…
Захлопывает он фолиант талмуда, встает и творит вечернюю молитву.
Но невозможно ничему отдаться: ни учению, ни молитве — ничему! Точно серебряный колокольчик, звучит в нем напев! Не под силу выдержать! Человек прямо-таки погибает от душевных терзаний! Проходит день, другой, третий — он чуть ли не в черную меланхолию впадает… Непрерывные посты и те не помогают! Невозможно избавиться от напева! Среди ночи напев будит его от сна!
А ведь был это такой человек, который за всю свою жизнь ни единой молитвы не совершил перед аналоем в синагоге; ни единого напевного звука в жизни не издал!
В субботу он наскоро прочитывал песнопения вместо того, чтобы их петь, и погружался в страницы талмуда!
И, конечно, ему становится ясно — все это творится с ним неспроста!
«Козни сатаны!» — думает он про себя и вовсе падает духом.
Кажется, приспела пора ехать?
Однако дух зла вопрошает: пусть так — ехать так ехать, но куда же? Праведников на свете много — кто же из них истинный цадик, у которого можно получить исцеление? Наш талмудист предается размышлениям.
И тогда ему свыше является еще одно знамение.
Должно же случиться так, что реб Довидл из Талны вынужден был переменить местожительство и проездом остановиться в Радзивилле…
Эту историю с доносом вы, вероятно, знаете… Так вот я вам говорю, что это явилось как наказание Талне! Не следовало выкрадывать реб Довидла из Василькова и везти его в Талну; нельзя было унизить целый город! И в какое же запустение пришел несчастный Васильков!
Заезжие дома закрылись. Корчмы во всей округе обезлюдели! Без куска хлеба, не про вас будь сказано, остались жители города…
Так вот же тебе! Опять донос, и — в запустение приходит город Тална!
Был у реб Довидла золоченый стул с начертанным на нем изречением:
«Живи здравствует Давид — царь израильский!» И вот доносчики превратили это в политическое событие, и дело дошло до Петербурга…
Что говорить, мы знаем — подлинный смысл надписи был: «Раздельны сферы власти царя и мудреца…» Но поди докажи, растолкуй это генералам в Петербурге.
Итак, реб Довидл вынужден был переселиться. И остановился он, чтобы провести субботний день, в Радзивилле, и наш радзивилльский талмудист, в добрый час, отправился к третьей субботней трапезе реб Довидла!
Но ангел зла все же не хотел поддаться. Талмудист вошел и увидел маленького, прямо-таки крошечного, человека, сидящего во главе стола. Только и виднелась что пышная, отороченная мехом шапка на серебристых волосах, обрамляющих лицо! Все сидели молча, благочестивых разговоров не вели… И наш талмудист пал духом…