На тротуаре было тесно, но он пробирался сквозь толпу совсем легко, люди расступались перед ним. Все смотрели на него, но никто не взглянул ему в глаза. Он очутился внутри круга. И облегченно вздохнул. Да нет, нет там ничего, что он себе выдумывает? Какая-то авария. Милиционеры рисуют свои линии. Но на мостовой кровь. Да, это кровь. А вот стоит Краличка. Что ей от него надо? Она что-то подаст ему. Что это?
— Он выпал у нее из сумки, — сказала Краличка.
— Что это? — он ничего не понимал. Боялся понять. И отводил руку от ключа, как от чего-то очень опасного.
— Ключ от дома, — сказала Краличка. — Он выпал у нее из сумки, когда ее это, когда ее сшибли. Бедняжка, только вот… — и она приложила фартук к глазам.
Краличка всунула ему ключ в руку и куда-то исчезла. Они стояли в тишине, даже Каролко притих, вытаращив глаза на милиционеров. Он оглянулся на стоящих вокруг и увидел, как их взгляды избегают его. Что они все, с ума сошли? Ведь это невозможно.
Геленка всегда была такая осторожная. Он может гордиться своей дочерью, сказала ему учительница, когда он в последний раз был на родительском собрании, когда это было? Да, он знал, что может гордиться ею. Почему — бедняжка? Эта глупая болтушка Краличка каждой небылице верит.
Потом к нему подошел заросший щетиной парень в старой кожаной куртке, с замасленными руками. Он мял эти руки и, глядя на них, сказал:
— Вы отец?
— Что?
— Я не хотел, — мямлил парень, все время глядя на руки. Потом вдруг резко поднял голову. — Я… не хотел… я не мог. — Он закрыл лицо руками и начал всхлипывать. Это был отчаянный плач мужчины: все пропало. И тогда он понял, что это правда.
Каролко вдруг заплакал и закричал:
— Не хочу этого дядю. Я его не люблю. — Видимо, он испугался обросшего шофера.
Мне надо идти. Только — куда? Геленку отвезли в больницу, наверно, та самая скорая. Мне надо идти в больницу. Ее отвезли, в этом надежда. В этом пронзительном завывании. Зачем скорой так завывать, если Геленка умерла? Значит, она не умерла, слава богу, все еще можно исправить.
Что все? Все, все, все. Уже никогда я не допущу, чтобы она смотрела на меня так, как вчера. Никогда я этого не допущу. Клянусь, клянусь всем. Всем, что я люблю, глазами детей своих.
Снова откуда-то появилась Краличка.
— Он может побыть у нас, пока вы туда съездите. — Она показала на ревущего Каролко.
— Я хочу домой, — ревел Каролко. — Мама, мама.
Краличка потихоньку, но так, чтоб было слышно, вздохнула.
— Да где ж сейчас твою маму найдешь?
Он обернулся. Круг перед ним расступился. Каролко перестал реветь так же неожиданно, как и начал. На приступке сидела Ката. Она сидела, согнувшись, как будто у нее болел живот. Ката встала и подошла к нему. Потом тихо сказала:
— Я могу взять его, если вам его некуда деть.
— Да, — сказал Каролко. — Я хочу идти с ней.
Отец поставил его на землю. И только после этого почувствовал слабость. Кто-то остановил машину. Добрые люди. Добрые люди везде найдутся. Они появляются везде, где случается несчастье. А я несчастен, разве можно быть несчастнее меня? Сейчас все зависит от того, застану ли я ее… Как это говорится? Застану ли в живых. Умер после доставки в больницу. Несмотря на быструю доставку. Несмотря на немедленную медицинскую помощь. После доставки в больницу скончался от ран. Но ведь это невозможно. Как может умереть Геленка? Какой в этом смысл? Какой смысл после этого будет иметь вся его жизнь?
В проходной его остановил вахтер.
— Вы куда так летите, товарищ? Часы посещения кончились.
— Эта девочка, — сказал он. — Ее только что привезли.
— Ах, эта, — сказал вахтер. — Ох уж эти машины.
Потом он куда-то звонил. Закрыл окошечко и звонил. Это был очень важный вахтер. Он не хотел, чтобы кто-нибудь вмешивался в круг его обязанностей. Окошечко открылось.
— Она в хирургии, товарищ.
— Ее, видно, будут оперировать. Чем ее сбило?
— Грузовиком. Вы меня пустите?
— Ох уж эти машины, — сказал вахтер. А потом добавил: — Что вам там делать? Раз ее оперируют?
— Я должен быть там. Должен, понимаете?
— Да, понимаю. Всем сразу туда надо. Вот только поможет ли это кому? Поможет?
— Не знаю. Но я там должен быть. Прошу вас — Он был готов встать на колени. Готов был обещать этому, как ему казалось, бесчувственному, похожему на моржа лицу, все, что угодно.
Вахтер недовольно повел усами.
— Первая дверь направо, — сказал он. И проворчал: — А попадет за это мне.
Он проник лишь в коридор хирургического отделения. Там как раз шел обход. По коридору туда-сюда сновала медсестра. Ему никого не удавалось остановить, всем было некогда. Он сел на лавочку под окном. Слабость навалилась на него. Большие стеклянные, выкрашенные белой краской двери перегораживали весь коридор. Это был вход в операционную. Ее, наверно, будут оперировать, сказал этот мужик, похожий на моржа. Но сейчас, по-видимому, никого не оперируют. Когда идет операция, над дверьми светится предупредительная лампочка. Он никогда не видел вблизи, как оперируют. Его оперировали, удаляли пулю, которая застряла между третьим и четвертым ребром. Но это были пустяки, как будто зуб вырывали, пуля оказалась совсем на поверхности. Его даже не усыпляли, он лежал на животе и только на минутку закрыл глаза. Но она, она, моя девочка. Девочка моя. Никогда себе не прощу, девочка моя. Чего я себе не прощу? Только бы нам уйти отсюда. Только чтоб ты у меня осталась. С этого дня все было бы по-другому, все наладилось бы. Он чувствовал в эту минуту, что с этого дня все будет иметь другой, более глубокий смысл. Мы все будем добры друг к другу. Мы будем прощать и любить друг друга. Человеку нужна любовь. Он должен кому-то посвятить себя. Иначе жизнь не имеет смысла. Если нам нечему себя посвятить. Мы посвятим себя — чему мы себя посвятим? Посвятим себя работе. Но работа для меня давно уже лишь обязанность. Когда-то, действительно, когда-то я получал радость от работы, от себя, были награды, парады. Я принимал полковое знамя. Лучшие годы моей жизни. Когда родилась Геленка, я дежурил по гарнизону. И всю ночь висел на телефоне. Почему дети рождаются ночью? И Каролко родился ночью. Но это уже были не лучшие годы. Тогда меня уже списали, старый состав перевели на запасной путь. На мертвую колею. Все давно знают, что этот состав уже никуда не тронется. Кое-кто про него совсем забыл. Привыкли, что он стоит там, и всем кажется, что он стоял там бог знает с каких времен. Никому и в голову не приходит дать ему ход.