— Я ведь даже не знаю, как принято — устраивать поминки в день смерти или нет?
— Двенадцатое какой день недели?
— Среда.
— Можешь отодвинуть до субботы, три дня не имеет никакого значения. И не закатывай ничего грандиозного, скромный обед — лучшая память.
— Если уж тратиться — так тратиться, дядюшка Эпифанэ. Соседей и близких надо позвать? Надо. Только их наберется человек триста. Не могу же я в самом деле срамиться. Все сделаю так, как того требует обычай. Это мой долг перед памятью отца.
— Пожалуй, ты прав.
Они помолчали.
— Дядя Эпифанэ, — гость окинул взглядом разлапистые ветви груши, — смерть как не хочется вас беспокоить, но у меня нет другого выхода, только вы можете помочь.
— Я тебя слушаю, — Эпифанэ поднял конец ушанки со стороны Губеладзе.
— В вашем магазине, говорят, какие-то штаны продаются, съела меня моя девчонка.
Ветеран рассмеялся.
— Позавчера мы с моей внучкой из-за этих вот штанов чуть не убили друг друга. Как насела на меня: пойдем скорее в магазин, там брюки продаются, как бы все не распродали. Ну мы и помчались. Что за брюки? Обыкновенное галифе. Как ухватилась за них: это, говорит то, о чем я мечтала. Не своди меня с ума, говорю я, ты хочешь сказать, что наденешь это на себя? Она убивается: они сейчас в моде, пойми! Но это еще не повод, чтобы нацеплять на себя офицерские брюки! Ладно, говорю, куплю тебе их, если ты так настаиваешь, но чтоб твоего духу не было в моем доме! — стращаю, так сказать. Но нынешних детей разве заставишь от своего отступиться?! Она мне на шею: дедулечка, родной, если не купишь, умру! Ну я и купил, что мне оставалось делать! Где носить будешь, спрашиваю. Это мое, говорит, дело. Ну висят они в шкафу, разве мать позволит ей надеть их? Ни в жизнь!
— Вот и я в таком положении, — пожаловался Туху.
— Нет, я не отказываюсь пойти с тобой, но куда это годится?
— Что?
— А то, что полную волю даем детям.
Туху ничего не ответил, встал, выпрямил спину.
— Ох, и замучила меня эта проклятая поясница!
— У тебя, верно, ишиас.
— Я бы не тужил, кабы это был ишиас, у меня смещение позвонка.
— Куда это он у тебя сместился?
— А черт его знает. В Парцханаканеви, говорят, знахарь живет по фамилии Синауридзе, так он запросто вправляет позвонок.
— Ну?
— Да все не удосужусь туда съездить.
— Нанули! — крикнул Эпифанэ в сторону кухни.
В дверях появилась невестка.
— Я схожу с Туху в магазин и сейчас же вернусь. А индюшка очень плоха. Коли к вечеру не поест — придется зарезать.
— Если это чума, что будем делать? — Нанули заправила концы косынки под щеки.
— Склевала, должно быть, что-нибудь, откуда чуме в этот мороз взяться, — отозвался Туху.
Они вышли за калитку.
— Книжку не забыли, дядюшка Эпифанэ?
— Как можно, кто меня без нее впустит! Я ее всегда в кармане держу.
Было около шести, когда они вернулись назад. Мороз пробирал до костей, небо на западе было оранжевым.
— Завтра будет ветер, — Эпифанэ просунул в щель руку и отодвинул засов.
— Ветра нам только не хватало, — глухо проговорил Туху, забирая под мышку завернутое в газету галифе.
— Заходи, поужинаем вместе, — как истый имеретин, Эпифанэ не мог так просто отпустить гостя.
— Клянусь, дядюшка Эпифанэ, недосуг мне. Я же знаю, моя чокнутая девчонка на улице сейчас меня дожидается. Утомил я вас, хлопот доставил, просто не знаю, как благодарить.
— Ерунда. Ну, будь здоров.
— Большое спасибо, дядюшка Эпифанэ, — Туху пошел своей дорогой.
Эпифанэ отужинал и прилег в кухне на тахте. Незаметно для себя он задремал, как вдруг голоса во дворе вывели его из забытья.
За окном уже стемнело.
— Только вот вернулся, очень уставший, нет, правда, я не смогу сказать, — это был голос Нанули.
— Не губи меня, — заклинал второй голос.
— Вон он лежит, возьмите и сами скажите, — с досадой проговорила Нанули, поскольку упрямый гость, как видно, не собирался отказываться от своего намерения.
— Дядя Эпифанэ, — раздался вдруг голос над головой старика, — умоляю, помоги мне, я в благодарность зажгу тебе такую свечу, такую…
Эпифанэ удивился, как он не узнал по голосу Заура Ревишвили, дежурного аварийной службы водопровода. Недавно он купил полдома у Доменти Квирквелиа, что возле колодца, и стал его соседом по улице. Голос у него был громкий, густой, к тому же он чуть-чуть заикался.
— Что случилось?
— Гости ко мне нагрянули! Четверо! А дома — хоть шаром покати. Что делать — не знаю. Они же будут чесать про меня языками — не остановятся!