— Мне холодно, — объяснил Лери.
— Отдай ему, Муртаз, а то, чего доброго, простудит мозги, и тогда мы пропали, — произнес прислонившийся к столбу Харлампиа Гогава.
— Дай бог тебе такого сына, как я, — благословил его владелец папахи. — Верни шапку, Муртаз!
— Скажи ему, где ты сшил, и он отдаст, — посоветовал Кичиа Учанейшвили.
— Я не крал ее, клянусь Лией, мне дедушка купил.
— А кто это — Лиа? — заинтересовался Муртаз.
— Как будто не знаешь?! — склонив голову набок, стыдливо ухмыльнулся Лери.
— Лерико, ты все еще любишь Лию? — Харлампиа сделал серьезное лицо.
— Да, — вздохнул Лери.
— Несмотря на то что она вышла замуж?
— Скоро она бросит мужа и вернется ко мне, — с глубокой убежденностью отвечал несчастный.
Толпа загоготала.
— Когда бросит, не сказала? — Кичиа давился от смеха.
— Когда рак на горе свистнет. Отдай шапку, Муртаз, а то вот пойду домой, и тогда увидишь… — пригрозил Лери.
Будь у тюленя прямые жесткие волосы, можно было бы подумать, что они с Муртазом Цуцкиридзе братья-близнецы. Рот у него был точь-в-точь как у тюленя и голос удивительно походил на тюлений. Высокий, безбровый, с жестоким выражением бесцветных глаз, он наверняка играл бы только роли гангстеров или предателей родины, если бы был актером.
Лери Иосебашвили с громким плачем бросился было в толпу, но его остановили.
— Ладно, забирай! — сказал Муртаз, протягивая шапку.
— Не дашь, обманываешь, — доведенный до отчаяния Лери кулаком вытирал слезы.
— Не обманываю. Ну, бери, а то рука устала, — уже просил Цуцкиридзе.
Не помня себя от радости, Лери кинулся к нему, и в этот же миг шапка перелетела к Харлампиа.
— Отдай мою шапку! — в отчаянии крикнул Лери.
— Проваливай отсюда. Не надоедай, не то просунешь у меня голову вон в ту решетку, — и он указал на ограду. — У меня, что ли, твоя шапка?! Узнай сперва, у кого, а потом выклянчивай!
Лери посмотрел на Харлампиа и во мгновение ока оказался возле него.
— Отдай, Харлампиа, шапку!
— Какую шапку? — с видом заботливого друга спросил Харлампиа.
— Которая у тебя в руке, — не растерялся Лери.
— А что она — твоя?
— Конечно, моя, не твоя же.
— А почему ты знаешь, что твоя?
— По размеру, — подсказал кто-то Лери из толпы. — У бульдога Сопромадзе и то не такой кумпол.
И снова меж колонн пробежал смех.
— Очень теплая эта папаха. Никуда не годится. Еще перегреешь голову, — высказал опасение Харлампиа.
Харлампиа Гогава называли рыжим шакалом. Он был толстым и низким, с рябым лицом и слишком широко расставленными маленькими карими глазками. Изуродованный плоский нос едва выделялся на лице. Под нейлоновой курткой виднелась тельняшка, плотно облегавшая брюшко. Из заднего кармана джинсов торчала пачка «Примы».
— Отдай шапку, Харлампиа, будь человеком! — стал просить Лери.
— Скажи, как ты любишь Лию, и получишь, — поставил ультиматум Харлампиа.
— Вот так! — и владелец папахи крепко обхватил себя руками.
— А она как тебя любит? — спросил Кичиа.
— От всего сердца. — Удивительное дело, когда речь заходила о Лии, лицо Лери принимало осмысленное выражение.
— А ты видел ее после замужества? — вмешался в разговор Муртаз.
— Да.
— Где?
— Во сне.
— Она во сне тебе сказала, что разводится с мужем?
— Да.
Рев толпы, наблюдавшей за потехой, взрывной волной ударил в окна музея и прокатился по всему подъему Сапичхиа.
Лери понял, пришла пора действовать более энергично: он стал отнимать шапку у Харлампиа, но Гогава так мастерски манипулировал ею, так быстро перекладывал из одной руки в другую, что все неуклюжие потуги Иосебашвили добиться своего ничего, кроме смеха, не вызывали.
И вдруг кто-то ворвался в круг, схватил Харлампиа за руку, в которой тот держал папаху, и строго приказал:
— Немедленно верни шапку, тебе говорят!
Не успел Харлампиа опомниться от неожиданности, как Лери кинулся к нему, вырвал шапку и был таков. Могильная тишина воцарилась вокруг. Потрясенный Гогава обернулся, с тем чтобы проучить выскочку, но, увидев перед собой тщедушного старичка, дрожащего от гнева, ядовито усмехнулся и произнес:
— Ноэ, батоно, это ты?! Ну и напугал же ты нас!
И только Ноэ повернулся, чтобы уйти, как он сорвал у него с головы шапку и швырнул Кичиа.
Этого Ноэ Какабадзе никак не ожидал. Как будто кто-то сдавил ему горло — он вдруг задохнулся, словно стопудовый камень лег ему на сердце и подкосил его.