— Дай-ка встану вот сюда, если не обидишься, — сказал Тома продавцу в белом халате, с румянцем во всю щеку и скинул мешок.
— Чего-о?! — сумрачно спросил продавец сыра и подвинул весы на то свободное место, куда Тома прикинул было выложить свой товар.
— Встану, говорю, вот тут, если не обидишься.
— А мне куда деваться?
— А ты стой, где стоишь.
— Ну давай, давай, клади мешок мне на голову, а я из-под прилавка на тебя погляжу.
— Да погоди, слушай, подвинь немного свои весы, и как раз всем места хватит.
— Где хватит, где! У тебя что, не все дома? Из-за твоих красивых глаз я сюда к шести утра приехал?
— Ну а мне, по-твоему, как быть?
— Как хочешь, так и будь.
— Обратно, что ли, тащить этот проклятый сыр?
— Кто тебе велит обратно тащить, — сбавил тон румяный продавец, — просто нет здесь свободного места, и все тут. Поищи за другим прилавком и торгуй там хоть втридорога, дело твое.
Тома вновь вскинул на плечи мешок и обошел прилавок с другой стороны.
— Будь человеком, дай мне встать вот сюда, рядышком, — попросил он нестарого еще мужчину в соломенной шляпе, с островками редкой щетины на рябом лице.
— Где ж ты столько времени прохлаждался?! — не так чтобы очень зло сказал рябой. Видно, он не слишком уж категорически возражал против нового соседства.
— Далеко живу, в Зекари, будь оно проклято. Деньги позарез нужны, а то не стал бы связываться. Стадо на женщин оставил… — отрывисто говорил Тома и выкладывал на прилавок целенькие круги сулугуни.
Рябой глянул на сыр Тома и пожалел, что пустил его. Он прекрасно разбирался в элементарных законах конкуренции: из двух видов сулугуни покупатель выберет тот, который подешевле и лучше качеством. А у сыра Тома не было изъяна.
— Почем торговать будешь? — спросил сосед, пока возле Тома не начал толпиться народ.
— А сам почем продаешь? — вопросом на вопрос ответил Тома и разрезал пополам лоснящуюся от жира лепешку сыра.
— Слушай, у тебя свой товар и своя цена, у меня свой! — вспылил вдруг рябой.
— По три пущу, если брать будут.
— Ты что, рехнулся, парень, цену своему добру не знаешь?! Если такой сыр по трешке отдавать, кто тогда на мой за пять рублей позарится?
— А что делать?
— Продавай по пять, — строго предупредил рябой и перевернул свои худосочные лепешки заветренной стороной вниз.
Тома отлично понимал, что ему гораздо выгоднее вместо трех рублей за килограмм сулугуни получать пять…
— А по пять будут брать?
— Возьмут, куда денутся.
— Не дорого ли пять, а, Имано?
— Во-первых, я никакой тебе не Имано, а Лаврентий, во-вторых, кто сказал, что дорого? Свой ведь товар, не ворованный? Какая у других цена, такая у тебя должна быть.
Тома засучил рукава и первому же покупателю сказал с улыбкой:
— Берите, пробуйте на вкус.
Первым покупателем оказалась тощая женщина с опухшими глазами и с чистыми складками морщин на шее. В худой жилистой руке она держала нейлоновую авоську. Женщина поначалу не обратила внимания на слова Тома. Она пошла вдоль прилавка, пробуя все сыры подряд, и потом снова вернулась к Тома.
— Почем сыр?
— Пять, уважаемая.
— Сколько?
— Пять рублей.
— Килограмм?
— Да.
— Кило сыра пять рублей?
— Это ведь сулугуни, уважаемая, попробуйте-ка.
— Да что там пробовать, вы что, совсем стыд потеряли, по пять рублей килограмм сыра продавать? — помрачнела покупательница.
— Не знаю, нам самим во столько же обходится. Воля ваша, конечно, берите у других, — нерешительно проговорил Тома и взглянул на Лаврентия, внимательно изучавшего купол перекрытия рынка.
— Нет, где у вас совесть, такие цены заламывать, — не унималась «уважаемая», — вы бы у нас спросили, во что нам-то обходится? Когда это было, чтобы кило сыра пять рублей стоило?
— Не знаю, уважаемая.
— Не прибедняйся, все ты прекрасно знаешь. Совесть, совесть надо иметь!
— Да что вам от меня нужно, уважаемая, — чуть ли не криком закричал Тома, — отстаньте от меня, не продаю я ничего.